Слава храбрецам!

− Я не знаю, откуда начать, − признался Эдмунд. − Я получил жестокий урок любви, когда мне было десять. Я был гнусным маленьким засранцем и обижал сестру, за что мне частенько прилетало от брата. Я думал, что ненавижу Питера. Он был сильнее, он был всегда прав... Противостоять ему было делом моей детской чести, хотя теперь я знаю, что это называется «инфантильное поведение». Ну и когда мы оказались в Нарнии, я встретил Белую Колдунью, она наобещала мне с три короба, и я решил, что все теперь будет мое.

И я предал всех, не понимая, что ей нужна была только смерть всех четверых, а я был наживкой.

− Вам было десять. И в старшем возрасте не все понимают, где добро.

− Люси было восемь, и она никогда бы так не поступила. Меня не просто простили, меня спасли. Аслан принес за меня великую жертву − свою жизнь, и воскрес, повинуясь законам Тайной Магии, но я не думаю, что ему не было больно и страшно умирать. Нет, сам я не видел, мне рассказали. Лев после говорил со мной.

Брат обнял меня, и я видел его глаза, полные счастливых слез. Вот оно так всегда: я говорю о Льве, а думаю о брате. На самом деле я плохо помню те дни. А после коронации я Аслана не видел.

Эдмунд думал, что это история подкатила к самому горлу, но когда замолчал, оказалось, что это качка − «Летящий» взбирался на очередную волну как больная корова, и ухал вниз. Раз за разом, раз за разом. За закрытой дверью бегали и кричали, ветер ревел, а громче ветра ревели капитан и лорд Пасифик.

Потом стало совсем плохо. Держаться пришлось за привинченные к полу сундуки, над головой раскачивалась лампа, волны перекатывались через палубу, и одна из них сломала наконец мачту. Анук Илэйн закусила губу и слушала, словно понимала все, что происходило на палубе, где ее отец боролся за жизнь судна, превращенного штормом в жалкий неуправляемый обрубок.

Сьюзен затрубила бы в рог. Люси в сердце своем воззвала бы к Аслану.

Питер... наверное, доблестно потонул бы с мечом в руке, хотя не факт, конечно, учитывая явное благоволение Льва к его любимому сыну. У Эдмунда где-то поперек трахеи стоял запрет на то, чтобы просить Аслана о милости, потому что слишком много − нельзя. Просто... просто все это было как-то очень нечестно. И девушка...

Огромная волна − изнутри каюты невозможно было увидеть, насколько та была огромна! − обрушилась с кормы и сорвала дверь.