Наставник для музы

В прозрачной глубине утеса медленно расцвело прекрасное лицо женщины, и она заговорила:

- Я страдаю. Твои люди – народ этой бесплодной земли – колют меня штыками, ранят и дробят мою плоть. Мое тело мертвеет, крошится, и я угасаю…

- Ты не можешь угаснуть, - возразила Таймири. – Ты прожила уже слишком много, чтобы погибнуть теперь.

- Залежи лунного камня обнаружены. Долго им не продержаться. Люди алчны, - вздохнула гора. – Я выбрала тебя, потому что твое сердце свободно от ненависти и в нем нет жажды наживы.

Если почернеют все мои отпрыски, им уже никогда не стать деревьями. Спаси меня! Останови убийц!

- Да я бы с радостью, но как?

- Смотри в корень…

Вспыхнуло солнце, и его лучи разбежались по лесу, украсив золотыми подвесками каждый ствол и каждую крону. Один солнечный зайчик бесцеремонно уселся у Таймири на лбу.

- Привидится же такое! – пробормотала она и, перевернувшись, чуть не свалилась с дерева.

- Сонное царство, подъём! – гаркнул снизу Остер Кинн.

- Чего разорался? – сипло проговорила Сэй-Тэнь.

– И без тебя муторно.

- Еще бы! Столько спать – кому угодно муторно сделается, - обиженно заметил тот. – А что, кстати, снилось?

- Море.

- О-о-о! Я бы и сам не прочь, чтобы мне море присни…

- Каменное.

Тут Остер Кинн прикусил язык, потому как, по соннику индейцев племени Знойной Зари, каменное море означает крупные неприятности.

- Никогда в жизни ничего подобного не видела! – продолжала Сэй-Тэнь. Она спустилась к костру, где, пошатываясь, сидел на корточках Кривое Копье.

- Волны из гальки и ни капли воды. Эти волны вползают на берег с таким скрежетом, что хочется умереть. Я всю ночь напролет вынуждена была стоять на безлюдном пляже, под серым небом, и слушать кошмарное громыхание прибоя!

- Ну а я, - передразнил Остер Кинн, - вынужден был всю ночь напролет стоять с факелом у кедра и слушать кошмарное рычание тигров. Еще неизвестно, что хуже.

- Спасибо тебе, защитничек, - шутливо пихнула его Сэй-Тэнь. – И индейцам нашим спасибо. Если бы не вы, не видать бы нам рук… И ног.

И всего остального.

Кривое Копье покивал-покивал – да и завалился на бок. Эдна Тау только хмыкнула. Ближе к рассвету она пустила в тигров пару стрел, и те сочли за благо убраться.

Стали завтракать. Добрую половину своего шашлыка Остер Кинн сжевал в один присест. Философ, как истинный аристократ, ел мало и медленно, а Папирус брезгливо заметил, что у зловредных тигров и мясо, скорее всего, зловредное.

Капитан голоса не подавал.