Я дочь дракона, только тсс!

Она все же не выдержала, всхлипнула, потом резко утерла ладонью выступившие слезы и с вызовом глядя на нас покрасневшими глазами, зло выпалила, сжимая кулачки:

— Маме нужно, она заболела. Но зачем спрашивать, вы же хотите наказать меня!

У меня дрогнуло сердце. Я видела отчаявшегося ребенка, который единственной своей защитой видит агрессию. Взглянула на кира Рэйлфа. Кажется, тот прочитал всё по моему взгляду и повернулся к торговцу, который пыхтел и суетливыми мелкими движениями то вытирал пот, то одергивал одежду.

— Снавор, дайте этой девочке лучшее лекарство, — кир Рэйлф не просил, а отдавал приказ. Он оглянулся вокруг, и все торговцы, с любопытством глазевшие на происшествие, как по волшебству, исчезли в глубинах своих лавок. Толстяк, склонившись, заискивающе зачастил:

— Сейчас, сейчас! Все будет исполнено в лучшем виде.

Он попятился в лавку, непрерывно кланяясь. Там, покопавшись в своих запасах, вытащил другую крошечную бутылочку с янтарной жидкостью, взболтал ее, посмотрел на свет и вручил девочке скрюченными пальцами, с трудом разжавшимися от жадности.

Взгляд торговца, которым он провожал зелье, выражал глубокое сожаление. Впрочем, едва он взглянул на кира Рэйлфа, как стушевался и снова сжался, потушив жадный блеск в глазах.

Девочка ахнула, крепко сжала флакончик, держа ровно перед собой, аккуратно выкрутила пробку, поднесла к лицу и втянула запах.

На ее лице отразилось неверие и радость.

— Сон дракона, — прошептала она и подняла сияющие глаза на нас.

— Самое лучшее, самое лучшее, — мелко закивал Снавор, его борода распушилась от трения.

— Можешь пока быть свободен, Снавор. Вечером я загляну и еще разберусь по этому делу, — неблагосклонно бросил кир Рэйлф торговцу.

Тот съежился и неуверенно сел на свое место. Он теперь растерял всю напыщенность, словно жаба, которой щелкнули по носу. Усы уныло обвисли, даже темно-синий тюрбан печально покосился набок.

— Как тебя зовут? — обратился кир к девчушке. Она присела в неумелом книксене, пальчиками придерживая край потертого платьица, и звонко сказала:

— Мое имя Равита, кир.

Спасибо вам за зелье! — и в нетерпении стала оглядываться назад, переступая с ноги на ногу в старых башмаках из задубевшей потрескавшейся кожи и перебирая пальцами. — Можно идти? Моя мама…

— Конечно, иди, — покачала я сочувственно головой. Равиту словно ветром снесло.

Повернувшись к нам, кир Рэйлф галантно произнес:

— Простите, крина, за столь неприятную сцену.