Ловушка времени

Я энергично мотнул головой: увы, как всегда над их умами властвовал желудок и прочие органы пищеварительной системы.

- Вот видишь! – гордо выпятил грудь вождь.

По его торжествующей усмешке я понял, что он считает себя победителем в нашем споре, но у меня не имелось весомых аргументов, дабы переубедить оппонента. Увы и ах.

После некоторой паузы Бя-Ка довольно деликатно переменил тему разговора, спросив:

- Так что же нам делать с Эв-Риком, соплеменники? Решайте. Нужно ли, чтобы этот бездельник и дармоед сочинял столь никчемные вещи, как азбука?

- Нет, не нужно! – хором ответили ему тукотумцы, тем самым предрешая судьбы изобретателя…

Некоторое время я ничего не понимал, словно находясь в прострации, а когда услышал оживлённый спор о гарнире, что должны были подать к изысканному деликатесу, догадался: они намерены отправить Эв-Рика, так сказать, в общий котёл и уже принялись разжигать костёр.

При этом многие уже плотоядно облизывались.

- Никчемный человечишко, но мясцо у него должно быть вкусным! – пускала слюнки, щупая бедра Эв-Рика, одна из старух.

– Ух, наедимся же до отвала!

- Подавишься, старая карга! – закричал я в приступе сильнейшей ярости. – Каннибализм на глазах у представителя двадцать первого века? Креста на вас нет! Не допущу такого варварства!

Я кинулся к вождю и довольно быстро уломал его даровать жизнь бедняге, пообещав каждый вечер перед сном рассказывать ему сказки. Теперь требовалось согласие Бум-Бума, но эта туша упёрлась, и ни в какую! Я говорил уже, что он несколько недолюбливал меня, а сейчас принялся куражиться, нахально потребовав от меня в качестве бакшиша шорты.

Те последние, что оставались на мне! А ведь несколькими днями раньше я уже подарил ему пару штук. Но он, не сумев натянуть на себя, носил шорты на голове, вроде импровизированной шляпы. Это выглядело оригинально, но несколько вычурно.

Незаметно, слово за слово, и мы с ним переругались. Он легонько толкнул меня в грудь, и я отлетел, словно пушинка.

Во мне взыграло самолюбие - я саданул по его бульдожьей скуле кулаком, что, впрочем, не произвело на него ровно никакого впечатления. Он не меньше минуты натужно соображал, пока не осознал, что я его ударил, и с рёвом, от которого заболели барабанные перепонки, бросился на меня…

В моей памяти прокрутились моменты боёв Кассиуса Клея, который «порхал, как бабочка, и жалил, как пчела». Я уходил от тукотумца нырками, финтил и бил с обеих рук.