Хорошо забытое старое

— А что такое "Икебана"? — с любопытством оглянулся от двери Чиполлино.

— Иди уже! — с притворной строгостью рыкнул на него Пастернак и опять склонился над столом.

Сурок

— Обедать, право, должен я И мой сурок со мною...

Какой там обед... Солнце уже почти село, по февральскому снегу, серому и плотному, как речной песок, ползут сумерки. Если не поспешу, придётся опять ночевать в сугробе под сосной. Холодно. Холодно. Дьявольщина, как же этот холод утомляет... К счастью, деревня уже не очень далеко, часах в трёх отсюда.

* * *

Бреду между рядами домиков-близнецов с красными черепичными крышами. В мешке за спиной раздаётся еле слышное сопение. Неожиданно сурок начинает ворочаться, и я без колебаний сворачиваю к дверям двухэтажного дома со странным снежным полотнищем, торчащим из стены. Ха, оказывается, это вывеска... Отряхиваюсь, костеря в мыслях нерадивого хозяина, и нащупываю дверной молоток, также облепленный снегом.

* * *

— Мы здесь пробудем до утра, И мой сурок со мною.

Огненный клубок в камине ёжится, нервно катается по обугленным поленьям и изредка выстреливает языком пламени.

На полу — светлый прямоугольник, перечёркнутый оконной крестовиной: первые солнечные лучи уже пробиваются сквозь облачную пелену. Подавив зевок, я поднимаю отяжелевшего от обильной трапезы сурка и усаживаю его на колени. Животное недовольно жмурится, поводит заплывшими глазками в разные стороны. Вот его взгляд падает на дальний угол, сурок на мгновение столбенеет и тут же начинает отчаянно вырываться. Когти у моего любимца большие и довольно острые, но я давно привык к его повадкам, поэтому моя рука крепко держит его за жирный загривок и не позволяет отвернуть глаза от угла, где уже начали медленно проявляться расплывчатые тени.

— Христиан-Теодор, — констатирует невысокий мужчина, сидящий в полупрозрачном кресле. На руках у него сурок необычной, пепельной расцветки; мужчина ласково поглаживает зверька. Мой сурок не мигая глядит на сородича и пугливо жмётся к животу.

— Теодор-Христиан, — киваю ему.

— Ты сам знаешь, у меня всё тот же вопрос: ты не хотел бы вернуться?

— Знаю, но не понимаю, — пожимает он плечами. — Зачем тебе это? У тебя было всё. У тебя была принцесса — ты её не принял. У тебя была любимая женщина — ты её бросил, чтобы погнаться за мной. Между прочим, ради тебя она отринула свою природу. Вот ты мог бы подобное совершить, а?

Я молчу.

— В том городе ты был своим, — продолжает мужчина, — он уже готов был принять тебя и подчиниться.