Хорошо забытое старое

А не хочешь жениться — займись коммерцией, я тебе протекцию составлю в нашей компании. Хоть мир поглядишь, пока ноги в коленях скрипеть не начали. Слезь с дивана, не то сожрёт он тебя. Как пить дать сожрёт.

— Видишь ли, брат Андрей, — промямлил Обломов, пытаясь говорить отчётливо, — тут всё сложней, чем ты думаешь. Я никогда тебе прежде не рассказывал, но теперь скажу, хотя это и секрет. Ты мне как брат, так что скажу. Скажу! — и он решительно выплеснул остатки вина на ковёр.

— Всё началось с моего дальнего предка Ивана Тимофеича Гущина.

Здоровый, говорят, был мужичина, сам не знал пределу своей силушке, вот и загордился превыше меры — решил, что нет на него управы. Выпил он однажды крепко в честь рождения первенца и перестрел на улице кузнецова сына. Тот и сам детина немалый был, но нравом куда спокойней — никогда никого попусту не задевал. Вот Иван и начал его задирать, мол, давай и давай на кулачках. Тот отнекиваться, попробовал отодвинуть пьяного в сторону — тут-то Иван его с размаху и врезал. Свалился парень на землю, ровно куль с зерном, и, видать, чего-то себе повредил: с тех пор обе ноги у него отнялись. Как узнал про это кузнец — пропал куда-то на пару дней, а когда опять объявился, его люди еле признали: исхудал страшно, с лица спал, а на лбу чёрное пятно появилось, ровно след от копыта. Никто так и не узнал, какой там у них с нечистым, прости Господи, договор был, а только сынок Ивана Тимофеича, малой Илюша ногами немощен оказался: тридцать три года на печи сидел. Но самое интересное, что как только тот срок истёк, проклятие словно развеялось, и Илье досталась вся сила, которая накопилась за три десятка лет. Нанялся он тогда на службу к князю киевскому, разбогател, переехал с родителями из-под Мурома в Киев... Да-да, правильно мыслишь, он самый. Думаешь, откуда у соседа такая фамилия? Неразлучны они были, эти три друга, куда одного судьба забрасывала — туда и остальные переезжали. Меня, кстати, в честь Ильи Иваныча назвали — семейная традиция, понимаешь. Да, так вот, вернёмся к нашим диванам. С того времени и всплывает это проклятье у нас в роду: до тридцати трёх лет все мужчины слабы в коленках, только лежать и могут. Не даёт кузнецова напасть проявить себя, хоть ты наизнанку вывернись.

— Погоди, так это что же получается: ты через месяц-другой силу невиданную получишь? — перебил Обломова Штольц и даже попытался привстать с дивана.

— Ну да, ну да, — вяло согласился Илья Ильич. — Невиданную.