Роззенборк

Раньше я не знала, что граф может столь быстро впадать в такую необузданную ярость. Он вскочил на ноги, отшвырнув стул, буквально исходя нечеловеческой страшной злобой. Я и без этого была напугана до самого края. Сквозь слезы видя его начищенные сапоги, я начала дергаться в панике, неосознанно стремясь оказаться от них как можно дальше. Но в комнате, учитывая двух подпирающих потолок молодчиков, и без того было тесно. Я была связана, деваться мне было некуда.

- На что ты надеялась, курва? – повторил граф.

В ответ я могла только невнятно мычать. Но думаю, никакой ответ не был бы для него важен. Он слышал только себя.

- Думала, твой ублюдок поможет занять тебе место подле меня? Никто не поверит, что ребенок от меня! Никто ничего не докажет! Ты слышишь меня? Никто не докажет! Я сколько угодно свидетелей найду!

Он прошелся туда-сюда, и я никак не могла оторвать затуманенного взора от этих поскрипывающих сапог. Снова навис надо мной.

- Что ты хочешь?

Чувствуя во рту железный вкус крови, я все-таки смогла выдавить из себя:

- Мне ничего не нужно… мой граф…

«Мой граф»! Забавно, а ведь это были мои последние слова.

Он пнул меня прямо в грудь. Уж не знаю, насколько сильным был удар, но почему-то его хватило. Почему-то хватило, насколько бы это ни звучало невероятно.

Мое сердце внезапно остановилось.

Помню момент всепоглощающей, невыразимой боли, вихрем пронесшейся по мне, перекрутившей и перемешавшей все мои чувства, и это было мое последнее физическое переживание.

Я выгнулась дугой, а потом обмякла. Боль просто… выключилась.

- Что с ней? – спросил граф.

- Кажись… кажись готова, - отвечал кто-то из молодчиков.

И это была сущая правда. Фактически я уже была мертва, но все еще каким-то образом воспринимала этот мир, из которого меня столь безнадежно исторгли.

- Что? – вскричал граф. – Быть не может! Проверь!

Один из бандитов склонился надо мной.

- Преставилась, - вынес он свой безапелляционный вердикт спустя немногое время.

Граф заметался по комнате, пнул стул, схватил молодчика за грудки.

- Что ты такое говоришь? Это невозможно!

Но, увы, это было так. Там, в той сумрачной и холодной комнате закончилась моя жизнь со всеми ее мечтами и надеждами, и единственная невозможность заключалась в том, что ничего уже нельзя было исправить.

О, мой хороший, это что, слезы? Не стоит, прошу тебя! Не стоит.