Ассоциативные безобразия

Затем я улыбалась, словно это они нашкодили, а я их простила. И они были в восторге, что не согрешили предо мною, меня наказывая!Я сейчас расскажу вам о моем раннем образовании, полученном почти самостоятельно, то есть без намеренных и специальных внушений.

Говорила я уже вам, что, считая меня ребенком, мне никто и почти ничего серьезного не говорил. Сколько это должно было продолжаться, сколько я должна была пребывать в этом звании? по окончании которого я надеялась получить ответы на мои вопросы, я не знала, но ждать я не могла!И признаться им в том, что я понимаю больше, чем они думают, тоже не могла.

Затем, через годы, когда я узнала больше о взрослых и детях, я поняла, что если умело, то ребенком можно остаться навсегда!Вот этим-то ловким приемом я решила еще одну для себя задачу, я был свободна, в определенном смысле конечно, и была предоставлена сама себе.Хорошо это или плохо я не знала, а потому неизвестность щекотала мое первобытное восприятие щупальцами соблазнов.

Я могла сидеть с ними, с взрослыми, и слушать всё, что они говорили, бывать везде, где они были сами и даже в самой таинственной, как мне тогда казалось, комнате — спальне.Я была ребенком! Но в тот день, когда я услышала про случай, было всё иначе.

Как это было уже почти заведено у нас, я слонялась без дела по дому, гуляла, как говорили они. Вдруг, я услышала громкий крик прапрадеда, доносящийся откуда-то снизу. Я спорхнула в прихожую. Голоса доносились из кухни.

Редкие для нашего дома громкие и резкие голоса.

На кухне сидела компания. Это были прапрадед прадед и дед. Это было трио. Отец называл их: «Три О».За то, что и прапрадед, и прадед, и дед, иронизируя над всеми остальными, когда желали произвести впечатление своими знаниями на кого-нибудь из нас, говорили это «О!».Удивляясь и одновременно смеясь над рассказчиком: "О, неужели! О, не может быть! О, не может этого быть!" — И так далее и тому подобное.

Мама говорила, что эти три «О» — это три отца. Вот это-то «три О» не признавало меня ребенком! Они всегда обращались со мною строго, что задевало меня до злости и крови в глазах, но не поглощало, конечно, мою к ним любовь, которая улыбающимся корабликом всегда парила над волнами недоразумений и необузданных, гордых итальянских эмоций. Вот поэтому я и не вошла просто к ним на кухню. Они отсылали меня всегда, когда собирались поговорить.