Температурная кривая. Перевод с немецкого Людмилы Шаровой

– Стой здесь! – приказал Штудер, после того как он, пыхтя, взобрался на третий этаж. Без сомнения, там был отчетливый запах газа! Ни щеколды, ни ключа в двери… Еловая дверь и хлипкий замок…

Штудер разбежался с шести шагов, не больше. Но простая еловая дверь не смогла выдержать стокилограммового удара. От этого удара дверь послушно подалась – не древесина, а замок – и оттуда навстречу Штудеру хлынуло плотное газовое облако. К счастью, у него оказался большой носовой платок. Штудер крепко завязал его узлом на затылке, так что он закрыл рот и нос.

– Стой снаружи, барышня! – крикнул Штудер. Два шага – и он пересек крохотную кухню и распахнул дверь. Жилая комната была квадратной, с побеленными известью стенами. Вахмистр открыл окно и высунулся наружу… Наконец-то, можно было снять с лица носовой платок, словно отслужившую масленичную маску…

Лабиринт крыш… Дым из каминов мирно поднимался в холодном зимнем воздухе. Иней поблескивал на темных кирпичах. А из-за самого высокого выступа крыши медленно выползало зимнее солнце.

Сильный сквозняк уносил из комнаты ядовитый газ.

Штудер повернулся и увидел низкий письменый стол, диван, три стула; на стене телефон. Он пересек помещение и попал в похожую на коридор кухню. Оба крана газовой плитки были открыты, газ со свистом выходил из газовых горелок. Штудер поспешил закрыть краны. Это было не так просто, так как мешало кресло, покрытое зеленой вельветовой накидкой. В нем сидела пожилая женщина, выглядевшая удивительно спокойной, и, казалось, спала.

Одна рука покоилась на подлокотнике; вахмистр взял ее, постарался нащупать пульс, покачал головой и осторожно положил холодную руку обратно на резной подлокотник.

Кухня в самом деле была крохотной. Скорее коридор, полтора на два метра. Над газовой плиткой на стене висела деревянная полка. Жестяная посуда – когда-то эмалированая, а теперь потемневшая, с облупленной глазурью, с надписями «Кофе», «Мука», «Соль»… Все указывало на бедность. И сквозь легкий запах газа, который еще оставался в помещении, отчетливо проступал другой: камфора…

Запах старой женщины, одинокой старой женщины.

Это был очень специфический запах, который Штудер хорошо знал; он знал его из крохотных квартир на Метцгергассе, где старым женщинам время от времени становилось невыносимо тоскливо или невыносимо одиноко, и тогда они открывали газовый кран. Иногда, впрочем, это были не одиночество, не тоска, а нужда…

Штудер подошел к входной двери.