Цена жизни – смерть

Мне, по крайней мере, кажется, что это именно медведи так пахнут, наверное потому, что медведи любят мед, и пахнет скорее разогретым медом. Мама собирает цветы, я воюю с мухоморами. И тут мы слышим истошный вой Ожуга. Я испугалась, что на него напал какой-то зверь, но вой несется из лагеря, от самой воды. Мы наперегонки мчимся обратно и кубарем скатываемся с кручи. Папа с Ожугом бегают по берегу, Папа тоже что-то кричит и разбрасывает тапочки, вернее, сбрасывает их и бежит в воду.

Меня пробирает дрожь за него, вода холодная, а Папа никогда не увлекался моржеванием.

Он тоже понял, что плыть холодно, и выскочил на берег. Мама, не понимая, что происходит, пытается это выяснить, и Папа говорит, что Дед долго не выныривает, а кислород в баллонах уже должен был закончиться. Резиновая лодка, с которой нырял Дед, болтается в ста метрах от берега, но Деда в ней нет.

Родители резво накачивают вторую лодку.

Папа, на ходу надевая водолазный костюм, гребет к лодке Деда, ныряет.

Мы с Ожугом волнуемся на берегу.

Ожуг хоть и водолаз, но сегодняшние эксперименты с погружением, похоже, воспитали в нем водобоязнь. Он только виновато смотрит на меня, но к воде даже не подходит.

Папа выныривает и показывает нам обрывок дедовского страховочного троса. Он ныряет еще, а потом еще, пока не заканчивается воздух в баллонах.

Дед пропал… Нет ни его, ни баллонов, ничего.

А ведь у меня уже был готов ответ. Есть голова, нет головы и так далее – это хромой, вроде СДД, который идет себе и идет, а мы смотрим на него из-за забора или ограды, не важно, главное – непрозрачного препятствия, и его голова то выныривает, то прячется…»

13

– Зелень, зелень, вспомним зелень, – бормотал-напевал Турецкий, – вспомним о полях сожженных, как там… об убитых турах, уничтоженных бизонах, о мехах, звериных шкурах… Хм.

Забавные стишки сочиняет юный автор дневника. И собака у него забавная. Никогда не слышал такой клички. Ожуг. Даже не ожог. И не обжиг. Ну да мало ли.

Турецкого отвлек назойливый комариный писк. Сосун спикировал ему на левую руку пониже локтя и, пробежавшись в поисках места повкусней, изготовился вонзить хобот в трудовую важняцкую плоть. Но был сражен тяжелой мозолистой ладонью. Мозоли, правда, не на ладони: одна на среднем пальце от шарикового «паркера» (Славка на сорокалетие подарил) и вторая на подушечке указательного – по клавиатуре много стучать приходится, но вампиру от этого не легче.