Неправильный рыцарь

Он засунул пятерню в густую бороду, энергично поскреб подбородок, зачем-то дернул себя за ухо и тихо забубнил:

Морем-лесом,

полем-лесом

за каким-то

интересом...

и что-то еще, чего рыцарь (увы!) так и не разобрал. Он смог уловить только последние слова:

— Инти, инти, интерес,

выходи на букву

«С»!

А ну-ка, старушенция, д-дава-ай! — неожиданно рявкнул отец Губерт.

Но ничего не произошло.

— Ты что, старая? Совсем оглохла? А-а?!

— Шам не юноша! Ша-ам! — сварливо крикнул старческий голос.

— Пардон, мадам! Я и забыл про ваш скверный характер.

— Шам шкверный! Шам, шам, шам! Ша-а-а-а-м-м! — завизжал голос.

— Спускайся, тебе говорят!

— Ни жа што!

— Ой, ху-уже будет, — вкрадчиво произнес отец Губерт. — Щас как начну заклинать... Ты уж, поди, отвыкла от этого.

— Ладно, шорт с тобой!

На какое-то мгновенье воздух вокруг рыцаря стал плотным, как стекло. Запахло плесенью и давно вышедшими из моды цветочными духами. Раздался тяжелый, страдальческий вздох, «стекло» вздрогнуло, громко дзынькнуло.

..

...и посреди поляны (прямо из воздуха) медленно возникла и, с кряхтением, опустилась на траву большая старая дверь. Темновишневую лакированную поверхность покрывала густая сеть кракелюров. Правда, местами лак облез и осыпался, и таких мест было (увы!) предостаточно. Дверная ручка изображала здоровенную птичью лапу с огромными острыми когтищами, а вверху «красовалась» голова старухи — то и другое было до отвращения натуралистично отлито из бронзы. Судя по этому, дверь оказалась еще и старинной (весьма, весьма почтенного возраста): подобные украшения уже лет двести, двести пятьдесят (если не все триста) как вышли из моды.

— Ну, чего ждешь? Вперед! — набросился монах на Эгберта.

Рыцарь решительно подошел к двери, взялся за ручку и потянул на себя. Потом толкнул. Раз, и два, и три. Никакого результата, черт побери!

Старик лишь качал головой, глядя на старания Эгберта.

А тот отчаянно дергал бронзовую ручку сначала одной, а потом — и обеими руками.

Рыцарь даже пробовал ковырять в замке ножом — до тех пор, пока старик не поднялся с места и, с возмущенным видом, не отобрал его. (И правильно сделал — взломщик из сиятельного господина барона оказался совсем никудышный!) Словом, Эгберт старался, как мог. Он разбегался и ударялся о дверь всем телом, он бил в нее кулаками, пинал ее ногами (с искренней, абсолютно неподдельной злостью — что неудивительно). Он проделал еще много чего — с тем же успехом.