Неправильный рыцарь

Дверь стояла насмерть!

Мало того! Когда обессилевший, злой, разгоряченный рыцарь (его бока, в буквальном смысле слова, ходили ходуном) сел передохнуть прямо на землю, темная лакированная поверхность вдруг мелко задрожала, послышался тихий издевательский смех.

— Она еще смеется, дрянь эдакая, — хмыкнул старик.

А смех, тем временем, становился все громче и громче, вскоре в нем зазвучали истерические нотки, писк, визг и какое-то совиное уханье. Неожиданная какофония резко, на полувзвизге, оборвалась, и воцарилась тишина.

Ее изредка нарушало громкое «ик! и-ик-к!». При этом поверхность двери резко вздрагивала.

— Досмеялась бабушка. Ну-ну, — мрачно констатировал монах и от души врезал по ней кулачищем. Икота мгновенно прекратилась, и старческий голос чопорно произнес:

— Шпашибо.

Уставший от безуспешных попыток (сколько их было: десять? двадцать? а, может, тридцать? да бог его знает! он уже сбился со счету), красный от натуги, рыцарь не выдержал:

— Святой отец! Без Вашей помощи мне не обойтись. Наверняка, здесь нужны молитвы, либо длинные и сложные заклинания.

Ну, пожалуйста!

— И до чего ж ты недогадливый! Прям беспомощный, аки младенец, — с досадой проворчал старик. — Да ни к чему тут ни молитвы, ни заклинания. Ни простые, ни сложные. Плюнь да свистни — она и откроется.

И в самом деле. После вышеуказанных манипуляций поверхность двери вновь сильно задрожала, посыпались куски лака, ошметки пыли и дохлые пауки, а бронзовые глаза старухи, злобно сверкнув, закрылись и застыли. Раздался жалобный скрежет несмазанного металла, и дверь медленно, будто нехотя, распахнулась.

— Видал? Просто, как все гениальное, — рассмеялся монах. — Вперед, сын мой! Не стой столбом, а то ведь она, сквернавка, и передумать может. Она такая, — предупредил отец Губерт.

Рыцарь с интересом взглянул в открывшийся проем, но не увидел за ним ничего. Ровным счетом ничего. Кроме клубящегося густого тумана, что напоминал хорошо взбитые сливки. И туман этот находился в непрерывном движении. Выглядело все как-то не слишком обнадеживающе, если не сказать — малоприятно.

Но ничего другого ему (увы!) не предлагали, и Эгберт... что ж, Эгберт решился. Сглотнул, перекрестился, трижды плюнул через левое плечо и, крепко зажмурившись, шагнул вперед.

Дверь тут же с треском захлопнулась, хорошенько наподдав ему по заду. Туман сгустился, заворочался, становясь все более и более вязким. Эгберт пытался барахтаться и поневоле чувствовал себя лягушкой, сдуру шлепнувшийся в горшок с жирной сметаной.