Неправильный рыцарь

Большой хрящеватый нос мало того что нависал над узехоньким, почти безгубым, ртом — он еще и почему-то был свернут набок. Все в целом, включая жиденькие, полуслипшиеся волосенки неясного цвета, кокетливо заплетенные в бублик, не делало Элоизу ни утонченной, ни изысканной. Какой, в общем-то, полагается быть родной племяннице великого и достославного колдуна.

Стыдясь подобной уродины («Вот уж кто нашему жениху-то под стать!»), мажордом при каждом удобном случае старался задвинуть ее подальше. За спины не то что младших фрейлин, а за спины прислуги — и прислуги «из последних».

Но тихохонько и скромнехонько сидя в укромном уголке, пряча от посторонних глаз свое убожество, Элоиза не дремала. Она слушала, слушала, слушала. Слушала — и слышала. И если не все — то почти все. То есть вполне достаточно для того, чтобы досыта назавидоваться и настрадаться. И, в конце концов, как следует разозлиться. На мир, на родного дядюшку, на Прекрасную Марту, на весь женский род (и мужской, впридачу), на дурацкие условности, связавшие ее по рукам и ногам.

.. Ох, перечислять можно до бесконечности! Но, в первую очередь, Элоиза разозлилась на... самое себя.

Глава двадцать седьмая

Поскольку графиня не любила тратить зря время (и деньги, особенно, деньги!), торжества закончились уже на третий день. А не на тридцать третий или хотя бы тринадцатый, как оно полагается у знатных да богатых. Полагается и ведется с незапамятных, бог знает каких времен. Званые гости, с заметным неудовольствием — хотя и без особого удивления — разъехались по домам, подданные с неохотой вернулись к своим обязанностям, а супруги.

.. Что ж, супруги тоже — да, тоже! — занялись делами.

То есть: господин граф со свитой и десятком наиболее преданных слуг, крепких духом, телом и нервами, отправился на охоту, а госпожа графиня взялась за любимые книги. О, нет! Нет, нет и нет! Не подумайте дурного. То были вовсе не рыцарские романы, отнюдь. Их Марта с детства терпеть не могла — слишком уж невероятные, захватывающие приключения раздражали ее реалистичную натуру.

Сухая цифирь казалась гораздо интересней и честней. И правильней! Поэтому любимыми книгами госпожи графини, отчаянной модницы и отъявленной любительницы всего что ни есть утонченного, стали... бухгалтерские. Подсчет-пересчет и сведение концов с концами она не доверяла никому. Это было своего рода Тайное Знание, прикладная мистика — в общем, нечто, понятное немногим избранным.

— Так... та-ак... триста двадцать семь и семьсот пятнадцать...