Неправильный рыцарь

— Ты же лет двести как занят исключительно собственными внутренностями! Никак не наглядишься, фу! Прости за беспокойство! Больше не потревожу!

Выплюнув эту тираду, она трижды поцеловала гроссбух, с аккуратностью и даже некоторым благоговением застегнула на все застежки, еще раз нежно погладила, а затем — вернула его в тайник.

Глава двадцать восьмая

— Ты эта, бабка... шевелися давай!

Запыхавшийся, потный и красный от натуги и порядком обозленный слуга ввалился в каморку Элоизы. Двадцать... нет, целых двадцать пять ступеней — крутых, отвесных и («черти б их драли!») вьющихся по спирали — эт вам не хиханьки! Особенно, когда тебя посылает сама Хозяйка.

Не исполнишь, чего велено — в лучшем случае, прогонят взашей, ну, а в худшем... Ох, лучше и не думать об этаком! Потом изойдешь, но исполнишь!

— Шевелися, я сказал! — набросился на оторопевшую ведьму толстяк. — Сама зовет... Сама-а! Ясно тебе, старая?!

Он схватил удивленную, испуганную, не ожидавшую ничего подобного Элоизу за шиворот, как следует, тряханул и .

..кусок ворота с засаленным, рваным кружевом остался в его жирных белых пальцах.

— Ах, ты-и... рух-хлядь! — пропыхтел толстяк и покраснел, и надулся еще больше.

Согнав растерянную ведьму вниз, он направлял ее пинками — так, на всякий случай, чтоб ненароком не заблудилась — и, в конце концов, благополучно допинал до заветного кабинета. Словом, блестяще справился с поставленной задачей и теперь мог рассчитывать на небрежную господскую похвалу.

Но буквально у самой двери «проклятущая бабка» зацепилась ногой за краешек ковра и упала, увлекая за собой и конвоира.

Который едва не раздавил, не расплющил хилое старушечье тело и при этом ругался так, что окружавшие их каменные статуи — и те покраснели бы (если бы могли).

А было от чего! Перед потной от напряжения физиономией стражника оказалась нога Элоизы. Раз-в-раз! Рваный шерстяной чулок съехал до самой щиколотки, обнажив кожу. Желтушно-синюшную. То-о-ощую... Будто куриную. Всю в мелких плоских бородавках — ни дать, ни взять налипшее пшено (или мышиное дерьмо).

Покрывавшие ее там и сям седые волосенки также не добавляли ей красы и прелести. Ох, не на такую ногу предпочел бы он пялиться! Одно слово, мерзость! Стражник прикрыл глаза, сплюнул и негромко выругался. Эк его угораздило! «Еще, не приведи бог, прибежит кто, а я тут с этой образиной... Житья ведь потом не станет! Ох, нет, господи!»

На шум и грохот, однако, не прибежал никто.