Неправильный рыцарь

Между тем, бесформенные кровоточащие куски мяса превратились в подобие тончайшей вуали. Старик довольно хмыкнул, крякнул, вытер рукавом потное лицо и отложил свое орудие в сторону. Укрепив над костром сковородку, он щедро плюхнул в нее янтарное масло.

Пришел черед яиц, муки, соли и специй. С наисерьезнейшим видом (как того и требовала данная процедура) отец Губерт отмерил нужное количество муки, просеял ее, отделил желтки от белков и хорошенько взбил последние. Затем в его руках появились склянки со специями. Старик внимательно изучил содержимое каждого: понюхал, помял руками, лизнул и на минуту нахмурился.

Все это время масло на сковороде шипело и плевалось, как грешная душа в аду.

А старик продолжал священнодействовать. Дальнейшее происходило уже в ускоренном темпе. Перец (черный и красный), соль, майоран, базилик и розмарин пряным, ароматным дождем хлынули на исходящее соком мясо. Р-раз, два! Иоанн, Лука! — и обвалянные в муке отбивные легли на дно сковороды. Тр-ри, четыре! Павел, Матфей! — и нарезан кольцами лук.

Лихо, в одно мгновенье! Пять, ш-шесть! Петр, Фома! — и блестящий кольчужный слой скрыл от глаз жарящееся мясо. Семь, в-восемь! Марк, Филипп! — и толстая пелена тертого сыра опустилась на него сверху. И вновь — специи, душистые и дразнящие. Девять, десять! Иаков, Варфоломей! — и сначала желтки, а через минуту — взбитые в пышную пену белки окончательно спрятал толстый, толстый слой сыра.

Монах улыбнулся и небрежным жестом бросил поверх всего этого великолепия тяжеленную крышку.

Завершив работу, он встретился глазами с Эгбертом: рыцарь тоскливо, как-то по-сиротски, смотрел на сковороду, что шипела и плевалась жиром. От нее исходил поистине дивный аромат.

Рыцарь принюхивался, облизывался, судорожно (эх-х!) глотая слюну. В животе его, с негодованием, урчали пустые кишки. Глаза несчастного, голодного (вот уже третий день, как Эгберт не то, что не пробовал — в глаза не видел еды) рыцаря — и без того огромные, казалось, стали еще больше. Вид его преисполнился возвышенной грусти и смирения перед неимоверными тяготами бытия.

Эта тихая кротость выжала бы слезу даже у мраморного ангела.

Старик глянул на Эгберта — и от души расхохотался.

Глава пятнадцатая

Рыцарь рассеянно скользил взглядом по стремительно темнеющему небу. Из просто синего оно постепенно стало темно-синим, затем — сизым, пока, наконец, не приобрело оттенок воронова крыла. Кое-где робко зажглись первые звезды.Тени вокруг выросли и зашевелились, неумолимо сгущаясь.