Любители варенья

Худой, все тело в татуировке, на груди убогий кустик длинных прямых волос свисал, как намокшая бороденка, голые белые ноги жилистые, в синих венах. Морда немного посвежела после душа, если его побрить – хоть чуточку станет похож на человека.

– На, переоденься. Это все моего бывшего постояльца, царство ему небесное.

Крюкин был несуеверным. Ну помер и помер хозяин одежды, не в ней же его хоронили.

И белье, и рубашка с джинсами были размера на два побольше, но какая разница? Лишь бы чистое.

– А где мои шмотки? – спросил он у хозяйки дома.

– Вон, – указала она пальцем в угол двора, где горел костер и дым низко стелился над землей.

– Да ты что, тетя Варя? – изумился ее самоуправству Крюкин. – Я ж ее двенадцать лет дожидался, в казенном ходил!

– Знаешь что, племяш, – зло сузила глаза тетка, – я тут хозяйка. Еще не хватало, чтобы ты мне вшей или блох принес в дом, или другую какую заразу. У тебя, часом, туберкулеза нет?

– Тьфу-тьфу, Бог миловал, – сплюнул Крюкин через левое плечо.

– Ну ладно, – недоверчиво посмотрела на него тетка, и Крюкин в который раз удивился, какие они разные с его матерью. А ведь одних корней, одна кровь течет в их жилах, единородные сестры – как говорила его покойная мамаша, которая не в пример тетке была сердечнее и щедрее на улыбку.

– На тебе бритвенный прибор, побреешься… А то как будто тебе за полтинник. А ведь еще и сорока нет…

– Бритва тоже покойника? – поинтересовался Крюкин.

– Его же.

– А где же дядькино все?

– Вспомнил… Григорий уже как восемь лет умер.

Все его добро раздала людям, в церковь снесла. Мне так матушка в церкви посоветовала, когда я Сорокоуст заказывала. Чтобы моему Григорию на том свете легче было, когда мытарства станет проходить.

Надо же, тетка еще и набожная, оказывается, удивился Крюкин. А ведь нипочем не скажешь. Вся такая жесткая, взгляд колючий, как у контролера в тюряге.

– Ну и помогло, как ты думаешь? – спросил Крюкин ради любопытства. Все-таки интересно, приходят ли с того света какие-нибудь новости.

– А то как же! Как прошло сорок дней, он, Григорий мой, приснился мне – такой весь нарядный, в красивом костюме выходном. Мы его в нем хоронили. Рубашка белая, прямо светится. И сам светится…

– Сказал что-нибудь?

– Нет, молчал. Постоял в столпе сияния – такой весь улыбается, добрый, я его таким и не помню… И уплыл. Вверх…

– Раз в сиянии – это добрый знак, – задумчиво сказал Крюкин.