Путешествие по одноклассникам с джинном Ваней

— Я теперь этот «Собачий вальс» до гробовой доски не забуду. А Сибелиуса сам боготворю. Царь политонального наложения.

17.

Зажурчала меланхоличная музыка Сибелиуса. Умная. Вдохновенная… Горбунок брезгливо скривился. Ерофей напротив восторженно потер руки:

— Другое дело! Под такие мелодии можно размышлять о вечном. Знаешь, Козлик, какая моя излюбленная мысль?

— Ну? — вместо меня ответил кудесник.

— Выдай ему, Ерофеюшка! — с хрустом расправил жирные плечи Родригерс.

— По первое число! — Ян сладострастно почесал лиловый фурункул.

Ерофей единым махом выдул стакан водяры:

— Человек всегда должен быть робок и тих. Никакого героизма. Никаких подвигов. Растерянность и покорность.

— Сами-то вы не особенно покорны! — полемически заржал Горбунок. — Хлещете «Клопомор», жидкость для снятия лака «Прелесть». Это же явный протест. Русский бунт. Бессмысленный и, зуб даю, беспощадный.

Ерофей усмехнулся:

— Разве ты, своей скотской башкой, можешь осознать горний полет человечьего духа?

— Куда уж мне, четвероногому придурку?.

— Кармические столбы каждая блоха видит, — провозгласил Борис и громко икнул.

— Хмельная падаль, — пробормотал Горбунок. Видимо, он не мог простить пришельцам, что его козырный вальс заменили на проходимца Сибелиуса.

— Так-таки, нет у вас жидкости для снятия лака? — вскинулся опять Ерофей. — Мне без «Слезы комсомолки» и пить западло.

— Нет! — злобно заржала зебра. — Есть только дихлофос.

— Сойдет! — ликующе вскочил Родригерс. — Где?

— В уборной. Под ржавым бочком.

— Клёво!

Ерофей же угостился у джинна «Беломором», сладостно затянулся:

— Коктейль с дихлофосом я называл — «Сучья радость».

— Эх, Ерофей, Ерофей, — поморщился я. — Пропадешь, сгинешь…

— Дурак ты, Юрик! Мне памятник из бронзы уже отлит. Иль не видал! В полный рост! К нему в два метра шириной протопана народная тропа. Много бухих. В стельку.

Вернулся Родригерс с баллончиком дихлофоса.

Ерофей каждому из своей компашки разлил по сто грамм водки, от души прыснул по стаканам аэрозоль.

— Ну, за прекрасных дам! — до ушей осклабился Борис.

Выпили. Крякнули. Занюхали грязными рукавами.

После коктейля «Сучья радость» глаза Ерофея наполнились лучезарным светом. Он по-братски хлопнул меня по плечу:

— Ты хоть знаешь, Юрбас, кто перед тобой сидит? Думаешь близнецы из простонародья?

— А кто?

— Это Борис, обожаемый ученик Шостаковича.