Путешествие по одноклассникам с джинном Ваней

Сочиняет исключительно реквиемы… Это Родригерс, племянник Майи Плисецкой. Плясал заглавную роль в балете «Щелкунчик»… А это Ян, внучатый племянник Эйнштейна. Один из самых продвинутых в мире специалистов по изучению «черных» дыр.

— Очень приятно, — склонил я голову. Несильно склонил, недоверчиво.

— А нам как приятно! — ощерился толстомордый Родригерс. — Но мы пьем без закуски. Китовое мясо, кажись, сварилось. У меня такой аппетит разыгрался, хоть жеребца съем.

— Кита в студию! — захохотал Боря.

18.

Родригерс слил воду в раковину и поставил дымящееся ведро прямо на стол:

— Господа, с пылу с жару!

Гоп-компашка стала рвать мясцо прямо руками.

Запашок из ведра шел еще тот, помойный.

Ерофей потер свой живот:

— Ну, а теперь, Родригерс, покажи нам свое искусство. Недаром же ты племянник Майи Плисецкой.

— Ведро мешает…

— Так убери его. И врубите какую-нибудь музыку. Ага… скандинава.

Родригерс снял ведро и к нашему вящему изумлению заскочил на стол.

— Танец шведского Щелкунчика! С элементами мужского стриптиза! — ликующе провозгласил он.

И не успели мы опомниться, как он стал зазывно извиваться под задушевную музыку Сибелиуса. В его движениях была страсть гаремной наложницы. Отчаяние уличной бляди, коей терять уже нечего. Желваки Родригерса так и ходили.

— Давай, Родригерс, давай! — Ян нервно почесал свой фурункул.

Борис ударил пудовым кулаком по столу:

— Загни поганку!

И Родригерс загнул. Мало того, что он изгибался, как гитана, так он еще стал сбрасывать с себя одежду. Сорвал китайскую разлетайку.

Стоптал резиновые сапоги. Стянул с чумазой шеи попугаистый галстук. Расстегнул запонки на манжетах… Если бы у него оказалось жабо наотлете, он бы содрал и его.

Через мановение ока он стал гол как сокол.

Зрелище гнусное… Жирный живот подпрыгивал студнем. Венозные лодыжки рождали скорбные мысли о скоротечности плоти. Пухлые слюнявые губы — о тщете любовных потуг.

Внезапно Ерофей схватил с пола ведро и стал в него бурно блевать.

— Стадия номер один, — констатировал Ян.

Затем классик ухватился за горло, захрипел.

— Стадия номер два, — спрыгнул со стола Родригерс. — Отказ дыхательных центров. За ним — полный отруб.

— Нашатырь! Срочно! — проорал Борис.

Я опрометью метнулся к аптечке.

Борис вылил весь пузырек в стакан. Разбавил до мениска водкой. И все это пойло резко вылил Ерофею в глотку.

Через минуту тот просипел:

— Этот коктейль я называю — «Утренняя роса».

— Уходи, Ерофей, — скорбно вымолвил я.

— То есть?

— Уходи и больше не возвращайся.