На изнанке чудес

Словно наяву, он увидел, как и кем был отвергнут. Он увидел это, всего лишь поймав на себе взгляд жадных, лиловых глаз. И понял, что очутился в ловушке.

Мерда звала. Шептала мертвыми губами слова, от которых в жилах леденеет кровь. А потом взяла и сбросила капюшон. Киприан уже сделал шаг навстречу, но неимоверным усилием воли вернул самообладание. Скорость – его спасение. Он помчался сквозь чащу, как летают в небе кометы, и деревья зашептали вслед, что испытывать судьбу неразумно. Мерда опасна. Мерда пожирает рассудок, обрезая ценные нити, из которых соткана жизнь.

Что-то до дрожи знакомое было в Мерде, когда она стояла без капюшона в лунном свете. Только вот что же?

Киприан хлопнул входной дверью, хотя вовсе не собирался, и перебудил половину дома. Пересвет подскочил, ударился о полку и с охами встретил книжный град, потому что не удосужился заранее поставить тома, как положено. Юлиана вынула затычки из ушей и грозно осведомилась, отчего переполох. Кекс и Пирог потянулись передними лапами и широченно зевнули.

Причем оба – в одно и то же время.

Киприан чувствовал себя разбитым, словно неделями вспахивал поля. Он кое-как доволок ноги до гамака и без объяснений завалился спать.

14. Чудеса

Пересвет во всеуслышание объявил, что сегодня у него законный выходной на двух работах сразу. Упаковал термос с сухарями в полотняный мешок, подмигнул Марте, которая вышла размять спину, и полез назад в библиотеку. А чтобы лишний раз не беспокоили, заволок веревочную лестницу наверх.

На ходу делая зарядку, из тайной комнаты вышла Пелагея. Она возилась с Теорой, как с родной дочерью. Поила липовым чаем с лимоном и медом, меняла компрессы, следила за температурой. То ли наконец-то подействовали травы, то ли организм справился самостоятельно, но после завтрака Теора уже могла ходить. Правда, держась за стенки.

Однажды она чуть не свалилась с лестницы. И если бы не Юлиана, ей, скорее всего, пришлось бы накладывать гипс. От второй тени помощи не предвиделось.

Плоская, нисколько не окрепшая, она скользила за Теорой, изредка помахивая корутом. Пелагее стало совестно. Ее прикосновение ничего не дало.

Скажи ей кто-нибудь год назад, что тишина может тяготить, она бы не поверила. Ее огромная домашняя тишина всегда была целительной. А что теперь? Киприан спит в гамаке богатырским сном. Юлиана сидит и дуется, как мышь на крупу, потому что ее, видите ли, разбудили ни свет ни заря. Теора дергается при малейшем шорохе.