Московский Бродвей

«Ничего, — подумал Ковтун, слушая идиотский диалог монархов, — сойдет. „Пипл схавает“, как говорит один наш шоумен…»

— …А после пятой у нас начинают петь! — заявил Петр Первый, бросая бокал на пол. Пластмассовый сосуд закатился под диван.

— Хорошо, — оценил Ковтун, решив не мучиться дальше, — это последняя реплика. Теперь песня. Порепетируем ваши передвижения.

Оператор расставил на полу специальные метки, которыми Симеонов должен был руководствоваться, передвигаясь по площадке, и кивнул Ковтуну. Режиссер махнул рукой звуковику, и тот врубил на полную мощность песню Симеонова.

Танцевать Симеонов любил. Он делал это самозабвенно и с удовольствием. Говорили даже, что в свое время перед ним стояла дилемма — стать певцом или танцором. И только большие деньги, маячившие на горизонте будущей звезды эстрады, решили дело.

Придворные продолжали прохаживаться по площадке, Симеонов танцевал и исправно открывал рот под свою песню. Мелодия была заводная, мелодичная, и Ковтуну даже понравилось.

«Нет, определенно неплохо.

Этот номер будет центральным в программе. Эффектно снимем, смонтируем, все будет хорошо».

Перед мысленным взором Ковтуна уже встала замечательная сцена: он в безукоризненном смокинге под аплодисменты взбегает на сцену и получает приз за эту программу. А потом новые заказы, слава, деньги… Покупка машины и дачи. Отдых на Канарах. Приглашение в Голливуд…

Все это настолько живо и реально предстало в воображении режиссера, что он не слишком отдавал отчет в том, что в действительности происходило на площадке.

А между тем там творились странные вещи…

Элем Симеонов выделывал невообразимые па. Хлопья имитатора снега так и летели из-под каблуков его туфель. Анна Разина нервно курила, — видимо, молодой муж, при всех своих достоинствах, имел и негативные стороны: он напоминал ей об утраченной молодости, когда она сама почти вот так же скакала по сцене… Теперь же Разиной ничего не оставалось, как скрывать подтачивающую ее зависть. Охранники удобно устроились на ящиках из-под съемочной аппаратуры и равнодушно следили за происходящим.

Казалось, они достигли нирваны и их уже ничто в этой жизни удивить не может. Все остальные были заняты. Ковтун, как уже говорилось, мечтал…

Внезапно один из придворных запустил руку под свой камзол. В этом жесте не было ничего удивительного, к тому же его почти никто не заметил: в этот момент придворного закрывала мощная фигура Симеонова.

Придворный вынул руку из-под камзола. В ладони оказался нож.