Милый мой Игнатиус

И друзей её уважаю тоже.

— Так мы её друзья и есть, — мгновенно сориентировался жабоид. — Очень большие друзья, почти родственники.

— Что ж сразу не предупредили?

— Да мы связями своими не кичимся. Ни к чему нам это, — Дмитрий Анатольевич прищурился лукаво. — Ну что, старейшина, обсудим новый договор?

Водянкин посмотрел на него зверем, а я представил, что скажет Ядвига Златозаровна, когда узнает, что мы её именем прикрываемся.

До вечера мы из дома не выходили. Водянкин с жабоидом смотрели сериал про бандитов, а я лежал на полатях и сочинял стихи.

Интересное это дело — сочинительство. С одной стороны всё кажется простым: берёшь слово, находишь к нему рифму, и вот вам стихотворение. Помните версификатора из Солнечного города? Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка. Но с другой стороны, балалайка — это не тот предмет, которым стоит разбрасываться, поэтому с рифмой нужно обходиться крайне осторожно. Все эти кровь-любовь, роза-мимоза, кошка-собака настолько приелись и настолько достали читающее население страны, что лучше вообще ничего не сочинять.

Но я решился. Для начала я нарисовал в голове картинку, на которой мы с Василисой идём по полю и наслаждаемся общением друг с другом, а где-то высоко над нашими головами парит жабоид в образе филина и ухает: Ух-Ух. Светит солнышко, ветерочек поддувает, на горизонте ни облачка... Красивая получилась картинка, осталось облачить её в правильную форму, и можно выкладывать в соцсеть на суд благодарных френдов.

Однако я никак не мог подобрать к Василисе рифму. Как я не ломал голову, как не напрягал творческие извилины, ничего не получалось. Нужное слово всё время ускользало от меня, вырывалось скользким угрем из мокрых рук. К тому же Водянкин, будь он неладен, выключил телевизор и сказал, зевая:

— Ну всё, хватит ляжки тянуть. Стемнело.

Я свесил голову с полатей и глянул в окно — мрак, только снег немного отсвечивает. Самая пора навестить дедушку Лаюна. Я слез, начал одеваться.

Надел шапку, опоясался патронташем, сунул обрез под мышку. Надо придумать для него кобуру, чтоб легче доставать было. Водянкин сходил в сени, вернулся через минуту с новой бутылью самогона.

— На дорожку?

Мы отказались. Старейшина неодобрительно покачал головой, медленно, с наслаждением процедил сквозь зубы чарку — отчего меня передёрнуло — и, вытирая губы, сказал:

— Собрались? Идём.

На улице нас ждала тишина: ни скрипа, ни хрипа, ни кашля.