Милый мой Игнатиус

Направо за контролем располагался просторный зал в золотисто-красных оттенках и с небольшой полукруглой эстрадой в дальнем конце. Гостей не было. За роялем сидел пожилой лабух и стучал пальцами по клавишам. Звуки выходили негромкие, протяжные, кажется, что-то из Морриконе. Прямо уходила лестница в подвал, прилизанный указывал на неё. Жабоид спустился первым, я за ним. Над головой загорелась гирлянда тусклых лампочек, в мерцающую полутьму потянулся коридор с техническими коммуникациями и бесконечным рядом дверей. Где-то я уже встречал похожее.

Жабоид причмокнул, а я почувствовал опасность. Сердце ёкнуло и застучало быстро-быстро и громко. Я приложил ладонь к груди, успокаивая его. Помогло.

— Куда ты меня привёл? — шёпотом спросил я жабоида. — Мне здесь не нравится.

— Мне самому здесь не нравится, — так же шёпотом ответил жабоид.

Следом за нами спустился прилизанный. Он постучал в аляпистую дверь и, чуть приоткрыв её, спросил почтительно:

— Константин Константинович, позволите? Ваши посетители прибыли.

Внутри раздался звук лёгкого шелеста, как будто перевернули лист бумаги, и хриплый и в какой-то степени насмешливый голос произнёс:

— Заводи.

Сердце снова застучало, и я подумал, что ещё не испытывал ничего подобного, даже когда бился с Верлиокой или сидел связанным в хлеву у деда Лаюна. В те моменты я просто не успевал понять, что может произойти что-то плохое. Сейчас успел.

Дверь открылась шире, и мы вошли в комнату, я бы даже сказал, в кабинет. Вдоль по стенам тянулись массивные книжные шкафы из морёного дуба; на полу ковёр, предположительно, персидский; над головой огромная люстра с хрустальными висюльками.

Окон не было, да и откуда им взяться в подвале, у единственной не заставленной шкафами стены стоял письменный стол времён Людовика нанадцатого. Хозяин кабинета, мужчина лет… Очень сложно определить возраст — явно не мальчик, но и не старик. На лбу благородные морщины, седые волосы зачёсаны назад, впалые щёки, сам высокий, худой, осанистый, грозный. Одним словом — повелитель. Он держал в руках раскрытую книгу, древний фолиант весом в пару килограмм, и смотрел на нас сквозь прищур раскосых глаз.

Жабоид едва не бухнулся перед ним на колени и залепетал умильно-плаксиво:

— Константин Константинович, от всей души благодарю, что согласились принять меня… нас… двоих. Да благословит Великий Боян все ваши начинания и помыслы!

Я тоже поклонился, достаточно низко, чтобы не обидеть человека, у которого такой красивый кабинет в подвале.