Попаданец с четырьмя колёсами

Значит, попрошу Памплисиодора, чтобы закрыл мне окошки с той стороны своим плащом — он у него вон какой обширный!

Глашатаи между тем разбежались по городу, разносить весть о публичном суде и казни, плотники по-быстрому принялись сколачивать невысокий помост и восемь виселиц под одной перекладиной, стражники потянулись выстраиваться в оцепление перед помостом.

Начал подтягиваться народ. Я стоял в первом ряду, сбоку от помоста. И смотрел больше не на сам помост, а на приходящих людей. «Хлеба и зрелищ!» — читалось на их лицах.

Впрочем, я ошибся — должно быть, плохо разобрал почерк: с хлебом у них как раз было всё в порядке, судя по лицам. Многие удерживали обеими руками увесистые краюхи и раз за разом отгрызали неслабые кусманы. Ну, оторвали людей от завтрака, что поделаешь, бывает. Некоторые прижимали к себе солидные ёмкости с поп-корном и время от времени набивали полные рты. Третьи отхлёбывали из объёмистых бутылей… Это с утра-то? Ай-яй-яй! Хотя, быть может, в бутылях компот? Ага, с повидлом! И с булочкой.

Появились члены судейской коллегии — в мантиях, академических шапочках, с магическими жезлами в руках. То есть все они являлись крутыми магами. Среди них я заметил и мага-профессора. Так он, получается, ещё и судейский? Или у них тут что-то вроде суда присяжных практикуется?

Вывели подозреваемых, строго по одному за раз. Однако всех выстроили в одну шеренгу чуть ли не по самому краю помоста. Стражники здесь стояли в два ряда, спинами друг к другу: один ряд наблюдал за помостом, второй — за зрителями.

Меня поразило следующее: все выходящие «серые человечки», завидев себе подобных, выпучивали глаза и корчили недоумевающие рожи, проявляя тем самым крайнюю степень удивления. Сыграть так, притвориться, по-моему, нельзя. Ну, или можно, но только под сильным гипнозом. Неужели же маги не смогли этого раскусить?

Выстроив всех восьмерых, судья принялся зачитывать обвинения в адрес каждого. И за ним сразу становился вооружённый стражник — из тех, что приводили осуждаемых на площадь.

Толпа встречала зачитываемые обвинения тяжёлым порицающим гулом и негодующими криками. Некоторые даже на время прекращали жевать.

После того, как обвинение прозвучало, судья спрашивал, признаёт ли обвиняемый себя виновным. Никто не отказывался, признавались все. Но на заявление назвать сообщников отзывался так, как и рассказывал мне Памплисиодор: «Я был один».