Вой

И статуи Первых, обыкновенно целехонькие в даже заброшенных молельнях, было словно изъедены древоточцем, и свечи в резных, потемневших от времени подсвечниках не столько освещали помещение, сколько дымили и рождали страшные причудливые тени по углам. А паутина была такая, словно под крышей обитали гигантские пауки-собакоеды.

— Бррр… неладно-то дело у ярлихи с набожностью… Совсем все плохо! — подвел итог осмотра Орм и подошел к лодке. Да как подошел, так и застыл.

Лежала там девушка, да такая, что и правда не опишешь, коли не словоблуд.

Кожа светлая, что твой месяц, а брови — солнце золотое в бледном утреннем небе, тонкие, в горделивом и насмешливом изломе. А уж губы… Такими губами только всяких прынцев заморских целовать. И те еще поцелуев таких славных губок не достойны. Не ярлова дочь лежала перед Ормгейром, а прям какого-нибудь видного заморского императора, какой красоты она была. И всколыхнулось что-то внутри Ормгейра, лишь после он понял — желудок попросился наружу. Задрожали у парня поджилки. Нет, не обычная девка лежала перед ним в домовине.

— Эгеге… да ты, Орм, встрял не по-детски! Это жеж та самая ведьма, что на тебе прокатиться пыталась! Ай да ярлиха! Ай да дочка!

4Пуки или паки — те же озорники, что и корнбоки, только английские.

-III-

Налюбовавшись вдоволь ярловой дочкой, Ормгейр, почесав многодумную головушку свою, побрел, спотыкаясь, в сторону алтаря, на котором там-сям валялись священные свитки. Пылищи на них было столько, будто не вспоминали о них целую вечность.

Ормгейр даже чихнул от одной только мысли, что с религиозными текстами так можно обращаться.

«А может ну его, ведьму эту отмаливать? Ведь коли дочка ведьма, мать тоже волчьей всадницей оказаться может. И плакали тогда и тысяча золотых, и голова моя драгоценная. Ох, и останутся тогда мои дорогие да родные брат с сестрой одни-одинешеньки!»5

И тут же, в подтверждение мрачных его отроческих мыслей, взвыли за порогом собаки. Да пронзительно так, что наверняка сама ярлиха слезу пустила, вой сей услыхавши.

— Во-от, — многозначительно поднял палец Ормгейр. Но, кажется, вся глубокомысленность его фразы ушла в никуда. Храм остался безмолвен.

— А не добавить ли нам свету тут? — нарочито задорно обратился к самому себе Ормгейр, насвистывая под нос залихватскую мелодию. Обошел он все какие ни были в храме светильники, везде и маслица подлил, и фитильки поправил, да зажег, чтобы без дела не простаивали.