Тришестое. Василиса Царевна

Мыши грызть чего примутся али под ногами вертеться, и Кощею не до того станет. Да нет, идиотство все это чистой воды.

Идет вдоль кромки леса Иван Царевич, размышляет, тяжкие думы думает. А издалека звон металлический слышится, будто кто в колокол звонкий бьет, с пристуком: дзинь, дзинь-дзинь. И опять, и снова. Да нет, не колокол то, а молот кузнечный то по металлу, то по наковальне бьет.

Заторопился Иван Царевич, ходу поддал, а вон уж и кузня из-за бока лесного виднеется. Стоит себе на холме пологом дом большой с пристройкой: сам каменный, беленый, крыша красной черепицей выложена, окна в лучах солнца заходящего сверкают.

Из трубы, что из крыши пристройки торчит, дым черный валит. Широкие ворота в пристройке той настежь распахнуты, но темно внутри, издалека ничего не видать. Только слышно, как в горне огонь гудит да искры во все стороны из ворот летят.

Иван Царевич еще шагу прибавил, на холм начал взбираться. Спешит Иван Царевич, до темна поспеть бы, авось пустит кузнец прохожего на ночлег. Хотя кто его, кузница этого, знает, раз отшельником живет на темной стороне и людей сторонится.

Приблизился Иван Царевич сбоку к воротам открытым, на месте потоптался, откашлялся. Тишина, только молот: тук да тут. Постучался тогда в ворота – опять тишина, будто вымерли все, а молот сам собой стучит. Не вытерпел Иван Царевич да как гаркнет:

– Эй, люди добрые! Есть кто дома али позасыпали все? Али гостям не рады?

Молот стих. Звякнуло, пар зашипел.

– Кого там еще на ночь глядя принесло? – прогудел из пристройки мощный густой бас.

– Ща как выйду, как дам в лоб!

– Да за что ж это? – подивился Иван Царевич.

– А за все! Ходють кажный день, балують. А потом инвентарь разный пропадаить. Убирайтесь подобру-поздорову!

– Мне твой инвентарь без надобности, а в лоб я и сам засветить могу, – обозлился Иван Царевич. Ведь ничего не сделал, а такой отпор!

– Да? – как-то даже удивленно и чуть наивно пробасил голос, и из ворот показался сам кузнец.

– Ох, ё! – только и смог вымолвить Иван Царевич, невольно отступив на шаг.

Сказать, что это был здоровый мужик, значит, не сказать ничего! На деле кузнец оказался здоровенным детиной, очень здоровенным, на голову выше Ивана Царевича и вдвое шире его в плечах. На бычьей шее сидела внушительная голова, смоляные волосы кучерявились тугими вихрами. Голый неохватный торс, поблескивающий потом, перекатывался буграми мышц. Мощные ручищи шутя поигрывали тяжеленной кувалдой, будто ребенок баловался погремушкой.