Тришестое. Василиса Царевна

Стоят, чешутся, глаза красные трут и Кощея недобрым словом поминают, проклятиями сыплют, в зеркало кулачками грозят, словно знают, откуда на них Кощей смотрит.

Заперхал довольно Кощей, зашипел подобием злобного смеха, ручки потер – вот вам, бесы проклятые! Будете знать, как поперек воли моей идти…

– Отец? – прервала его ликования Квака.

– Что?! – недовольно гаркнул Кощей, с трудом отрываясь от уморительного, греющего его черную душу зрелища.

– Шквурку бы мне ноквую, а? – переступила Квака с лапки на лапку, переходя наконец к главному вопросу.

– Обождет твоя шквурка! Вишь, чего творится, а ты – шквурка! Будто проблем больше у меня нет. Оставь меня, думать буду. – Кощей вернулся на трон и принял задумчивую позу известной статуи.

Думать, конечно, было не о чем, но ведь не отцепится же Квака просто так. Как же они все ему надоели: и Горыныч наглый, и бесы своевольные, и Яга с претензиями. Еще и Квака туда же: вынь да положь ей шквуру новую. Вот сейчас все бросит Кощей и пойдет скорняжить!

Квака тяжко вздохнула, видя, что отец не обращает на нее внимания, развернулась и запрыгала к выходу.

Не вовремя проклятая шкура расползлась. Не до того сейчас Кощею, а ей что прикажете делать? В образе полулягушки прозябать? Ни прыгать толком, ни в болоте плавать, ни на люди показаться. Вот же напасть навалилась, откуда не ждали. А все он, Иван проклятый, чтоб его подбросило да треснуло обо что!

Только подумала Квака о том, как припомнились ей заклинания, которыми Иван Царевич ее пичкал, и передернуло ее.

Может, обойдется еще все? И чего Кощей в эту дуру Василиску вцепился, словно клещ? Выпустил бы на свободу и от всех бед разом отделался бы. Так ведь нет! Все на свой манер крутит, на своем настоять пытается. Вот придут Иван с кузнецом, будет тогда знать, почем фунт лиха…

А может, к Василисе со шкурой-то податься? Вдруг да подлатает, не побрезгует – от Кощея-батюшки фигу чего допросишься, коли рогом упрется. Извинение, правда, у Василиски просить надобно, да не приучена Квака к тому.

Впрочем, что дороже: самолюбие с гордостью али шкура собственная?

Заколебалась Квака, в узком коридорчике остановившись – и хочется, и колется. А вдруг пошлет ее Василиска куды подальше. Или того хлеще, хохотать над ней примется, а уж этого Квака никак стерпеть не могла. Только вот шкуры жалко-о…

Чем дальше Иван Царевич с Яковом углублялись в земли Кощеевы, тем скуднее и серее природа вокруг становилась, будто сам дух Кощеев вытягивал из нее соки.