Тришестое. Василиса Царевна

Где теперь Василису искать?

А тут и царь-батюшка к нему в покои влетел, разузнать, что за буйство с феерверками – дымами Иван Царевич учинил. Видит, сидит Иван на полу посредь комнаты, волосы из головы выдирает. Иван Царевич на грудь царю-батюшке припал и обо всем в слезах поведал. Покачал царь Антип головой:

– Дурак ты, дурак! – говорит. – Правильно твоя Василиса сказала. А где искать, так у людей добрых поспрошай. Сам беду накликал – сам и расхлебывай теперича. Девку вона ни за что извел. Да какую! Такие пироги пекла, рубахи дивные шила.

Сбирайся немедля в дальнюю дорогу!

Нечего делать. Утер сопли Иван Царевич и в путь-дорогу засобирался. Сложил в котомку верную хлеба с салом, луку зеленого накидал, флягу воды уместил, на плечо котомку повесил и в дверь вышел. А по пути лук добрый с колчаном стрел полным прихватил – куда ж без них! По лестнице протопал, во двор спустился. Глянул на солнце, глаза прищурив, и к воротам направился, а уж слуги ворота распахнули, мол, всего тебе, Иван Царевич, возвертайся поскорее, с удачею.

Махнул им Иван Царевич рукой и со двора вышел.

И пошел он, куда глаза глядят. Через поле пошел, через лес, деревни две миновал, за реку перебрался. Далече уж зашел, а все идет, никуда не сворачивает. Да и куда тут сворачивать, коли везде одно и то же: поле во все стороны, за ним – лес глухой, речка петляет – хоть туда иди, хоть сюда, все едино. И пошел Иван Царевич прямо. Овраг глубокий на пути попадется – в овраг лезет да наверх карабкается; мостик через реку – по мосту перейдет, а нет моста, так вброд али вплавь.

Как придется. В лес войдет – напрямик шпарит, дороги не разбирая: кусты трещат, деревца молодые гнутся, а коли покрупнее чего, так тут уж обходить приходится – не топором же дорогу себе прорубать, в самом деле!

Не день идет Иван Царевич, не два. Устал весь, измучился. Сало с хлебом давно кончилось, чем придется, тем и питается. Ягоды какие в лесу сыщет, орехи, а то грибов насобирает, на прутик нанижет да на костре жарит, в пламя уныло глядит.

Дичи вовсе не видно, будто повывел ее кто. И ни одной живой души вокруг, даже дорогу спросить не у кого. Широко раскинулось Тришестое да люду маловато.

Прилег Иван Царевич под ольхой, травинку в рот воткнул, руки под голову подложил, ногу на ногу закинул. Лежит, в небо глядит, травинку пожевывает, ногой покачивает. А по небу облачка белые тянутся, будто перины пуховые.

«Эх, на перинке бы мягкой сейчас поваляться», – мечтательно закрыл глаза Иван Царевич.