Убить Кащея!

- Значит, когда-нибудь найдут! – решительно махнула сухоньким кулачком старушка, – Найдут, и, стало быть, придёт бессмертному смерть! Только, тебе-то девка, какая разница? Тебе, как ни крути, а либо на смотрины ехать, заместо Глашки моей, либо смерть принять лютую. Съем я тебя. Зажарю и съем. Эй, печка! А ну-ка, зажгись!

И тут же в печи полыхнуло пламя.

- Ух ты! – восхитилась я, – Голосовое управление! В таких диких местах, а уже прогресс шагает семимильными шагами!

- Чего? – испугалась бабка, – Кто шагает?

Старушка резво вскочила на ноги и опрометью бросилась к сундуку в углу.

Распахнула крышку и, чуть не по пояс, зарылась в его внутренностях.

- Фу, напугала! – разогнулась она через пару секунд, – Никто, нигде, семимильными шагами не скачет! Здесь они, сапожки! Туточки!

И бабка вальяжно взгромоздилась в ту же позу, как и была.

- До свидания, – выдавила я из себя, я же вежливая, аж жуть!

- А Кащей? – слабо вскрикнула бабка.

- Засуньте своего Кащея… – я подумала, и выдала нейтральное, – Засуньте его в такое место, где ему будет одиноко!

- А ведь я предупреждала! – вздохнула бабка с изрядной примесью печали, – Ну, да сама виновата, садись вот сюда, на лопату, ножки скрести вот так, ручки сложи вот так!

- Не буду! – сказала я.

- Ах, ты, паршивка, сквернавка! – задохнулась старушка, – Ну-ка, Баюн, подь сюды!

И тут же, на лавку, прямо передо мной, неизвестно откуда вспрыгнул кот. Нет, КОТ. Опять, нет, КОТИЩЕ! Я таких здоровенных котов никогда в жизни не видела. Даже во сне. Весь чёрный, будто его в саже обваляли.

И уставился на меня своими жёлтыми глазищами. У меня непроизвольно по спине холодок пополз. Было не просто страшно, было жутко! Сама не понимаю, отчего.

А потом Баюн замурчал. И сразу стало легко и приятно. Какой милый котик! Какая приятная старушка сидит в такой уютной избушке! Только сильно клонит в сон. Прямо сил нет сопротивляться. Да, и, зачем? Блаженное, райское состояние! М-м-м! Покой и наслаждение, умиротворение, упоение и нега! Кажется, мне кто-то что-то говорил, кажется, я что-то там делала.

Всё, как в тумане. В прострации. В радужной пелене.

Очнулась я от громкого стука в дверь. И обомлела. Я сидела на специальной деревянной лопате, какой в старину в печь хлеб совали, нам однажды такие в музее показывали, а вредная старуха уже снимала с печи заслонку! И жаркое, жадное пламя печи рвалось к моим пяткам. Я дёрнулась и взвизгнула. Точнее, попыталась. Не получилось. Ни дёрнуться не получилось, ни взвизгнуть.