Чудеса в решете

Я должен получить свою прибыль, Франси.

— Я согласна, — кивнула женщина. Получив монеты, она огляделась, увидела милорда и широко улыбнулась, Антон поманил ее пальцем.

— Садись рядом, — указал он на стул. Франси гордо вскинула голову и с торжествующим видом оглядела зал. По ее позе и взгляду Антон понял о чем она думала в это момент. Все должны видеть какой чести она удостоена. Франси села и как леди расправила платье.

Подошел с подносом Флапий поставил кружки и стопки на стол, и не спрашивая разрешения «упал» на стул рядом с женой.

— Ну! Будем! — прогундосил он и, выпив залпом стопку, жадно присосался к кружке с элем. Антон поднял стопку и понюхал самогон. В нос ударил сильный сивушный запах. Поставив стопку на стол, Антон осторожно пригубил эль. Эль оказался теплым, кислым пивом. Поморщившись, Антон поставил на стол и кружку. Оглядел зал, где стояло с десяток длинных столов с лавками. Место для благородных было отгорожено плетнем каким был огорожен двор постоялого двора. Маленькие окна пропускали тусклый дневной свет и крупицу свежего воздуха.

Все достоинство места для благородных заключалось в том что оно находилось рядом со стойкой, где отпускали напитки и нехитрую закуску. Сюда же доносились более похожие на миазмы ароматы из кухни. На Антона вновь накатила смертельная тоска по дому.

«И мне предстоит жить здесь до конца моих дней», — не соглашаясь с такой участью, подумал Антон. — Не лучше ли свести счеты с жизнью и не мучиться в этом средневековом аду? Зачем все эти проблемы с будущими сменщиками, которые появляются здесь по непонятной причине из других миров? Этому миру он ничего не должен… Может это и есть ад? А он умер там на поляне?

Антону до боли стало себя жалко.

Он сидел и почти с ненавистью смотрел с каким наслаждением Флапий пил кислятину и на губах его противно для глаза пузырилась пена. Еще немного и на глазах Антона выступили бы слезы, а он разразился бы матом и проклятиями. Но в последний момент сумел сдержаться. Прикрыв глаза, посчитал до десяти и выдохнув поднялся.

— Душно и воняет здесь. Я на улице вас подожду! — твердо завил он и не оборачиваясь, боясь посмотреть на замерших мужа и жену, и наорать на них, поспешно пошел на выход. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на крестьян, что распутались при его приближении. Он хотел уйти. Совсем уйти. Потеряться и умереть. Лишь бы не видеть ненавистные ему лица слуг и всего этого «срача», как он мысленно назвал схвативший его мертвой хваткой этот мир.