Не ДРД единой

— Полицию? — испуганно пискнул Шмаков. — Но это была всего лишь дружеская шутка.

— Ничего себе шуточка, — прошипела, повернувшись к нему Грабина. — Маше повезло, что Илья оказался рядом. У нее вся одежда проедена твоим зельем, недоумок.

— Попрошу без оскорблений, — возмутился он. — я все компенсирую.

— Конечно, компенсируешь. И одежда — здесь не самое ценное, — согласилась она.

Ректор вызвал полицию, не дожидаясь дополнительного напоминания, хотя было видно, что ему хотелось бы замять происшествие, если уж студентка не сильно пострадала.

Хотя в последнем он сомневался: Фурсова глаз так и не открывала, а на лице у нее было множество струпьев после экстренного пилинга. Под струпьями была нормальная здоровая кожа, но пока этого никто не знал, поэтому на девушку смотрели с сочувствием и ужасом, представляя такие же последствия на себе. Грабина же понимала, что все обошлось, и что-то тихо шептала Фурсовой на ухо, от чего та рыдать перестала, но глаза все равно не открыла. Может, и не зря, потому что пострадала не только одежда — от ресниц и бровей осталось только воспоминание: их зелье регенерации не восстановило в достаточной степени.

Я невольно врубил прослушку.

— Мы их до трусов разденем. Будут знать, как нападать на клан Живетьевых, — зло шептала Грабина.

— Что мне с тех денег? — горько всхлипывала Фурсова. — Если я на себя больше никогда не смогу взглянуть в зеркало без отвращения.

— Тебе повезло, что Песцов был рядом. Он и вовремя заклинание нейтрализации использовал, и зелье от него тоже вовремя в тебя попало.

Ты сейчас выглядишь страшновато, но под этим всем нормальная гладкая кожа. Только не радуйся раньше времени, тебе еще жертву изображать.

Проблем с изображением жертвы у Фурсовой не было, потому что она именно ею себя и чувствовала и не особо верила успокаивающим словам соседки. Глаза она так и не открыла даже на самую маленькую щелочку, чтобы хотя бы иметь представление о том, что происходит. Уводила ее Грабина в обнимку, как лучшую подругу. От помощи Уфимцевой и Мацийовской которые чувствовали себя виноватыми, целительница отказалась.

Полиция прибыла в рекордные сроки, и почти одновременно с ее представителями появился и шмаковский адвокат. Из лаборатории мы ушли, и сидели теперь в обычной аудитории, в которой если и можно было бросить что-то в другого, то разве что маркер. Или стул, если хотелось двинуть чем-то покрупнее. А двинуть хотелось не только мне. Взгляды, которыми награждали Шмакова, были далеки от приятельских.