Жребий некроманта. Надежда рода

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, — заметила дворянка, посмотрела на маленькие позолоченные наручные часики и поспешно проворковала: — Извините, господа, но мне нужно откланяться.

— Да, конечно. До свидания, — произнёс я и поклонился самым куртуазным образом. По крайней мере, я наделся, что поклонился именно таким образом.

— А может и до встречи. В жизни всякое бывает, — одарила меня очередной улыбкой баронесса, аккуратно положила платочек в отделение сумки и скрылась в купе.

— Саня, кажись, мы на коне, — приподнято заявил я, вваливаясь вместе с парнем в наше купе.

— Да, ты произвёл на баронессу впечатление, — завистливо вздохнул Шурик и присел на лавку. — А чего ты не говорил, что знаешь французский этикет?

— А я его и не знаю, — с усмешкой сказал я и поглядел в окно. Там уже совсем стемнело. Даже луна появилась.

— Ты солгал ей? — ужаснулся парень, распахнув рот. Его губы приняли форму буквы «О».

— Ага. И ещё нагло пиарил тебя, тюфяка. А от кого бы она ещё узнала, что ты такой замечательный? А теперь, если повезёт, у тебя появятся кое-какие связи в академии.

— Мария Штокбраун, скорее всего, снова окажется в дисциплинарном совете, а это — совсем не «всего лишь аспирантка», — педантично заметил парень и со смешанными чувствами посмотрел на меня.

В Шурике боролись природная скромность и понимание того, что благодаря моему недостойному дворянина бахвальству о нём узнала не кто-то там, а сама баронесса Мария как там дальше-то её…

А я ещё подлил масла в огонь, склоняя чашу весом на свою сторону.

— Дай бог, таким макаром через годик о нашем роде и император что-то услышит. А там и титулы не за горами…

— Совсем ты, Иван, разошёлся, — внезапно помрачнел Санек, словно вспомнил, что утюг забыл выключить. — А ведь Хрюнов будет мстить. И не через год, а совсем скоро.

— Ну и шут с ним. Его сила — отец. А кто Хрюнов-старший в Царьграде? Никто. Его кривые ручонки туда не дотянутся, — легкомысленно отмахнулся я, находясь в хорошем расположении духа.

— Но в Калининске остались наши отец и мать, — многозначительно проговорил парень, сделав акцент на слове «наши».

— Мда, об этом я не подумал, — нехотя промычал я, сразу как-то сдувшись. На душе кошки заскребли. — Но сделанного уже не воротишь.

— Ты можешь извиниться.

— Хренушки! — гордо воскликнул я, скрипнув зубами. — И даже не упрашивай. Если каждый сельский урод будет о нас ноги вытирать, то кто мы тогда будем? Терпилами. И ты давай тоже яйца отращивай.