Мангазейский подьячий

Он скорее походил на какого-то лешего – длинные, свалявшиеся седые волосы, свисающие патлами почти до пояса, борода неопрятным пуском скрывала грудь и часть живота, тощее, сгорбленное тело скрывали откровенные лохмотья, ветхие и засаленные.

В прутья решетки – толстые, потемневшие от времени – вцепились узловатые пальцы с длинными желтыми ногтями. От запястий, закованных в железные браслеты, к стене тянулись толстые металлические цепи. Из-под кустистых бровей блеснули глаза.

- Кто вы? – голос даже не прохрипел, он как-то проскрежетал.

Мы с Настей переглянулись и медленно, осторожно двинулись к пленнику.

Старик. Ну, или человек, который выглядит как старик – возможно, ему всего-то лет сорок. Плен и заточение никого, знаете ли, не молодят. Среднего роста, страшно тощий, исхудавший, изможденный.

- Кто вы? – повторил он.

Первым порывом было – открыть замок и освободить пленника, но… Я, знаете ли, сказки почитываю (не в последнюю очередь потому, что с интересными книгами здесь напряженка) и помню, как Иван-Царевич однажды вот так же пожалел замученного пленника и напоил его водой.

Что характерно – именно на Кощея этот человек и походил. Тощий, костлявый, на цепи сидит. Один к одному.

Навряд ли это – Кощей, конечно, но мало ли по каким причинам человек может оказаться за решеткой. Может, он маньяк-убийца, людоед, вообще бяка.

- А ты кто? – спросил я в ответ.

Старик коротко кашлянул:

- Я – Тувалкаин.

- Кто?

- Тот самый? – одновременно охнула Настя. После чего одинаково удивленно посмотрели друг на друга. Она – потому что я не знал этого имени, я – потому что она знала.

Старик снова кашлянул и я вдруг понял, что он ТАК смеется.

- Нет, девочка, я не тот самый... Я не сын Ламеха и шурин Ноя, вовсе нет… И это – не мое имя, меня так прозвали за мое мастерство… Мое мастерство… Мой дар и мое проклятье… Из-за него я оказался здесь… Из-за него я забыл свое имя и помню только прозвище, которое мне дали… Тувалкаин…

В этот раз старик закашлялся по-настоящему.

- Кто вас запер здесь? – спросила Настя.

- Я назвал себя… Вежливо будет… Если вы назовете себя, дети… Дети, явившиеся в самую секретную тюрьму Морозовых… Так просто, как будто они всего лишь гуляли под весенним солнышком…

- На дворе осень, - буркнул я, несколько недовольный тем, что меня назвали «ребенком».