Ржевский 5

Там, - тычу большим пальцем за спину на ходу, - даже на три буквы никого не послал из простых людей, не говорю уже, ногтем не тронул. Охрана базара не в счёт, - оговариваюсь точности ради. - А что я про окружающий народ думаю, то сугубо моё дело. Даже менталисты пока мыслей прочесть не смогли! - вырывается на автомате. - Моих.

- Люди устали от однообразия власть предержащих. Аппарат угнетения любого свободомыслия в Соте работает хоть и похуже, чем в столицах да по Империи в целом, но всё равно работает, - пенсионер принимается вещать, найдя свободные уши, как будто я его о чём-то спрашивал.

- Богатым и сильным до бедных и слабых дела нет, а если кто-то снизу наверх поднимается, то...

А вот здесь навостряю уши. Интересно, что дальше скажет:

- То?

- Знаешь, какая-то тройка лет - и ещё одним козлом больше становится! - он словно удивлён собственным словам. - Когда люди до власти и денег в наших краях дорываются, как подменяют их! Нормальный человек ещё вчера был - а сегодня клейма ставить негде.

Семейство Воронцовых знаешь?

- Графа Серёгу только если, - в этом месте начинаю веселиться. - Даже достаточно тесно знакомы.

- Вот у этого графа Серёги есть дядя, кстати, большой начальник в столице, по тому же направлению...

Хренасе ещё раз. Мотать на ус, запоминать каждую букву. После дома рассортируем услышанное.

- ... Отец этого дяди в своё время, - продолжает заслуженный пенсионер, - с самых низов выбирался.

Что ты знаешь о Высшей Торговой Гильдии?

- Только то, что кое-кто оттуда на мою усадьбу облизывается, - отвечаю мрачно. - Как бы не те же Воронцовы, только другая их ветвь, купеческая.

- Тот Воронцов, о котором я сейчас говорю, в своё время на востоке Империи и школы за свой счёт открывал, и храмы строил, и нуждающимся помогал без оглядки.

- Жаль, следующая родня пошла, не в коня овёс, - замечаю, сворачивая за угол.

- Не следующая, - качает головой старикан.

- Он сам. Как монарх тогдашний его в столицу призвал, словно подменили человека: заносчивый стал, добро перестал делать и, что гораздо хуже, добро других людей в свой адрес перестал помнить.

- Козлина, - резюмирую услышанное. - Правильно ты в самом начале сказал. По мне, самый страшный грех - неблагодарность.

- Остальные почему-то тоже, почти все. Один сценарий: как чуть над другими приподнялись, особенно при дворе - тут же испортились.