Князь Никто 2: Черная Книга

— задумчиво проговорил Бенкендорф.

— Думаю, тебе и не потребуется, — сказал я. — Я знаю еще несколько имен, под которыми она действовала в Петербурге.

— Это было больше ста лет назад, даже не знаю, можно ли... — на лице Бенкендорфа появилось сомнение. Он тряхнул головой и замолчал. Потер пальцами виски. — Это будет труднее, чем я думал. Так, вот как мы поступим. Бери бумагу и карандаш и пиши все факты, который тебе известны об этой даме. Лучше даже в соседней комнате, чтобы у меня не было возможности подсмотреть тебе через плечо.

— А иначе? — я склонил голову.

— А иначе этот чертов внутренний голос будет лезть ко мне с сомнениями и дурацкими вопросами, — Бенкендорф криво усмехнулся.

— Да, я понял, — я забрал у Вилима карандаш и пододвинул к себе лист бумаги обратно. Линии, которые тот рисовал, сложились в знаки глаголицы «ферт» и «слово». А над ними — старая имперская корона, еще вытянутая и с каплями. Я поднял на него глаза. — Что это?

— Сургучная печать боярина Салтыкова, — сказал он.

— Ты тоже знаешь что-то об этой истории, Вилим? — спросил я.

— Я не уверен, та же ли это история, — сказал алхимик с неохотой. — Дарья Салтыкова была осуждена как «мучительница и убийца» и отправилась доживать в монастырь примерно за два года до того, как княжна Тараканова начала плести свои интриги. Я даже не думал, что они связаны.

— Так чем была славна эта боярская печать? — спросил Бенкендорф.

— Это очень старая магическая реликвия, вокруг них всегда бродит множество мифов, — пожал плечами алхимик. — Может это и могущественная вещь, а может и просто грубая поделка, прославленная только тем, что ей Федор Салтыков несколько сотен лет назад сургуч на письмах припечатывал.

— Ваша светлость, — Бенкендорф тряхнул меня за плечо. — Я напоминаю! Имена, факты, места. Все, что касается нашей авантюристки, чье дело засекретила сама Императрица.

Ах да! Я тоже вдруг поймал себя на том же самом, о чем говорил Бенкендорф. Очень легко отвлечься. Любая другая тема кажется интереснее.

Я сделал над собой усилие, склонился над страницей и взялся писать в столбик все, что мог вспомнить.

Ефросинья Апаш

Катерина Крафт

Мельпомена Тулупова

Театр Ива Биргмана

Доходный дом Кузьмы Валерианова

Приют утомленных странников

«Очарованная верба».