Холоп

Бэкап для искина — деяние сакральное, а обновления от «Стигмы» — всё равно что шопинг в крупном ТЦ, ждать устанешь.

Открыв в атласе интерфейса локацию Зимнего дворца, мысленной командой выбрал финальной точкой перемещения монарший гардероб. Где это видано, чтобы будущий император в неглиже расхаживал?

Послав залипшей Еве воздушный поцелуй, жамкнул кнопку подтверждения и тут же зацепился краем сознания за неспешно всплывающее, выделенное жирной рамкой системное предупреждение.

Интуиция завопила в три горла, ей вторил отчаянный, полный боли и безнадёжной тоски крик Евы.

Я судорожно попытался нажать отмену. И нажал бы, да только не было никакой отмены. Остановить переход между пластами виртуальной реальности могла разве что сама «Стигма», но ей до меня не было никакого дела.

Рассудок нашинковало огненными кинжалами, разрозненные куски сознания нанизало на ледяные шпажки, тело развоплотило на мириады атомов, а атомы, в свою очередь, засосала гигантская воронка великого ничто.

Короче говоря, сходил за хлебушком!

★★★

— Слышь, Ерпыль, а давай скоблёное рыло в аномалию зашвырнём или в бучиле притопим, мочи нет волочь эдакую оглоблю на себе! Где токмо отожрался, бес псоватый! — жалостно прогнусавил бородатый красномордый детина.

— Завали хлебало, глуподырый! Я тебе брошу! Я так брошу, что бросалки днём с огнём не сыщешь! Ты, Мухоблуд, мозги пропил остатние? Буркалы разуй, у пари свежая мета каторжанская на виске, знаешь, чё это значит?! — рявкнул субтильный мужичок, засучивая рукава засаленной холщовой рубахи.

— Чё? — хлопая поросячьими глазками, поинтересовался Мухоблуд у Ерпыля.

— Муха, ты по жизни таковский дуботолк или придуриваешься? Каторжанин это! Ка-тор-жа-нин! Смекаешь, остолбень, чем пахнет?!

— Чем? — Искренне удивлённый Муха втянул широченными ноздрями воздух.

— Етить твою матушку в лысый череп с предподвыпердом в правую ноздрю! Какой же ты королобый! До сорока годков дожил, а ума — что у той табуретки! Деньгой пахнет, Муха! День-гой!

— Ну так сразу бы и сказал, чего орать-то, как попрешница! — насупился напарник Ерпыля.

Заросшая недельной сивой щетиной рожа худосочного мужика побагровела, кожа на лбу вспучилась толстыми венами, кулаки сжались до хруста костяшек. Ерпыль часто задышал, глотая негодование, затем шумно выдохнул, успокаиваясь, и уже беззлобно махнул рукой на безнадёжную тупость товарища.