Императорский отбор

— Я понимаю, что ты боишься — и боишься не без причины. Но уже вечером мы уедем отсюда — и никогда больше не вернемся. У тебя есть всего один шанс спастись самой и защитить своих близких. Хочешь — говори. Не хочешь — дело твое.

С околицы донесся звон колокольчиков и щелчки кнута — возвращался Парамонов. Крестьянка в нерешительности потопталась на месте, оглянулась к окну и наконец произнесла:

— Девок он часто в усадьбу таскает. Молоденьких совсем. Не знаю, что с ними делает, но восвояси приходят ни живые ни мертвые, а потом еще с неделю немощь жуткая одолевает.

Даже курей покормить — и то беда, а раньше сильные были и здоровые, что кобылицы. Но при том ни побоев на них, ни ожогов, а что творилось — не говорят, молчат, точно воды в рот набравши. Больше мне ничего не ведомо, господин — светом клянусь.

— Ладно, — хотелось расспросить еще, но если бы нас застукали, то ненужные вопросы появились бы уже ко мне. — Можешь идти.

Маша пулей выскочила за дверь, а уже пару минут спустя в дом вошел Пантелей со свитой — румяный, поддатый и жизнерадостный.

Угрюмый секретарь в клетчатом пиджаке положил на стол стопку листов толщиной в фалангу. Я послюнявил пальцы, совсем позабыв об этикете, провел подушечкой вдоль бумаги и взял челобитную наугад.

— Заявитель — некий Тимофей, — чем больше вникал в почерк, тем чаще замечал знакомые слова. — Зовите, заслушаем.

— Тут такое дело, Трофим Александрович, — помещик натянул грустную физиономию. — Сбежал наш Тимошка аккурат под Юрьев день.

Рванул в лес — только и видели. Мужики после на охоту пошли — и сыскали его рубаху: драную и всю в крови. Стало быть, беглеца нашего волки съели. А нет тела — нет и дела.

— Знаете, Пантелей Никанорович, — я отодвинул листы и потер переносицу, как от приступа мигрени. — Что-то мне не везет нынче на интересные проблемы. Поэтому прошу вас, как самого сведущего и компетентного, выбрать для рассмотрения жалобу, достойную императорского посланника.

Хозяин облизнул губы и с неохотой пододвинул стопку к себе.

Все происходящее напоминало игру в дурака, только вместо карт — чужие чаяния и надежды, от внимания к которым вполне могла зависеть чья-то судьба.

— Вы, Трофим Александрович, мне льстите, — бумага зашуршала в толстых усыпанных перстнями пальцах. — Не настолько я и сведущ, чтобы все челобитные наизусть помнить. Надо бы их снова пересмотреть, перечитать — а то нехорошо получится, ежели я снова передам вам неугодное прошение.