Можно ли обижать девочек?

И пока я искал материал для протирки, то припомнил, что скользким он стал после выплеснувшейся из меня злости на потерявшую все берега старосту. Поэтому и сжал тогда аппарат посильнее, чтобы нечаянно его не уронить. Ну, или не запулить им в виновницу своего неожиданно вспыхнувшего гнева. Сейчас уже точно не скажу. Хотя обе причины вовсе не исключают друг друга.

Пока руки избавлялись от лишней влаги на аппарате, незанятая голова размышляла над довольно странной реакцией моего организма на хоть и сильную, но совсем недолгую вспышку гнева – обычно ладони у меня никогда не потели.

Не найдя другой возможной причины обводнения коммуникатора, я плюнул на продолжившийся на холостых оборотах мозговой штурм и сосредоточился на причинённых ПИКому повреждениях.

Первой и единственной ассоциацией, возникшей после внимательного осмотра покорёженного стекла кома, стал кусок хорошо нагретого пластилина, который, став мягким, позволил легко себя сжать. А потом снова застыл, зафиксировав следы воздействовавших не него пальцев – четыре с одной стороны и пятый с противоположной.

Хорошо, что гаджет, потерявший аккуратный внешний вид, не перестал выполнять заложенные в него функции. По крайней мере, всё, что я делал на ПИКоме раньше, работало и сейчас. Раздражали только полукруглые вмятины по краям электронного девайса.

И что дальше? Что делать, чтобы исправить возникшее безобразие? Попытка растянуть коммуникатор до максимально возможного размера, а потом вернуть к первоначальному виду, ничем не помогла. Повторная тоже.

Что ещё можно сделать с не разбираемым на составные части аппаратом я не представлял. Поэтому и продолжил исполнение матерных частушек под аккомпанемент одинокого гармониста. А так как ни слушать, ни наблюдать за моим сольным концертом было некому, то в используемых выражениях я не стеснялся.

После очередного цикла растяжения-сжатия, когда моё раздражение от не желающего ремонтироваться гаджета достигло апогея, все известные мне приличные и неприличные выражения закончились.

И только тогда, избавившись от желания пойти на второй круг, я заметил, что вмятин на приборе стало не пять, а шесть.

Сомневаться в собственной способности считать до десяти мне не приходилось. И память об этом говорила. Хотя с учётом недавнего происшествия я стал относиться к ней с некоторой настороженностью. Но ведь и пальцев на моей руке, как у нормального Homo Sapiensa, пять. Снова вспомнив о недавнем провале в памяти, я пересчитал их, держа ладонь перед собой.