Франт 4

пророчество звучит так:

«Когда однажды взглянешь ты в глаза несчастного создания,

от близости твоей которое трепещет в миг сердечного терзания,

и больше не узнаешь в них того, чьего так и не слышал ты признания,

тогда дарованным клинком виновника пронзи и, проявив старание,

спаси всех от дракона, в мир пришедшего согласно древнего предания,

ведь, шествуя по судьбам, он, запомни, не проявит сострадание!»

— Ага. Угу. Ну-ну, — переваривал я этот бред, который всё же выдала наконец мне своим возвышенным в момент декламации голосом, как видно, истово верующуя во всю эту чушь малышка Крольц, не устоявшая-таки перед моей чудной химией.

В этот момент я всеми силами пытался сохранить самообладание, так как ощущал себя по меньшей мере персонажем автора, который всеми правдами и неправдами пытается притянуть за уши какие-то недостишки в сюжет своего...

Ай, муравей! Кусучий, гад. Полз себе, так и ползи! Чего за зад хватать-то? Совсем дикий.

Так о чем это я? Ах да. Уродские стишки какого-то недо.

Да что ж такое! Пчел тут еще не хватало. Летела себе — лети. Больно ведь, зараза такая, теперь нос вот опухнет! Африканские пчелы убийцы, блин, какие-то.

Так вот, стишки эти убог...

Эт чё там, шершень? Хрена ли ОН еще сюда летит(в панике)?

Не ну так-то стишки ничё такие. Со смыслом. А рифмы какие богатые? Прям самый жир! Респект! Чётко! Пацаны ваще ребята... А не, это уже не от туда. В общем, могЁте, зае...

Улетел? Фух. Ладно, о поэзии потом как-нибудь.

— Ты вот скажи мне, лапочка, а в каком тут месте про меня? А? — залечив нос после отмороженной пчелы, наконец решил я продолжить нашу беседу с Лузин, всё также недоумевая о причинах побудивших ее меня травануть.

— Дракон над Чернохолмском. Ты покровительствуешь Чернохолмским. Это всем очевидно, — с видом комсомолки у гестаповской виселицы принялась она отрывисто проговаривать словно вбивая гвозди, да еще и с интонацией обвинителя как минимум на Нюрнбергском процессе.

— Тю. Да тут же полно в тексте неоднозначностей... Ну не плачь. Всё будет хорошо, — «отполировала» мои душевные муки еще и своими слезами, переносимостью коих я никогда не мог похвастаться, эта всё более не оставляющая меня равнодушным девчонка. — Всё-всё.