Заново рожденный

Череп словно резко увеличивался в размерах и тут же уменьшался, сжимая мозг. Окружающий мир, стоило открыть глаза, крутился во все стороны одновременно, пульсировал, бледнел и внезапно становился ярче, в позвоночник точно раскаленную кочергу вставили.

Меня лихорадило. Постоянно хотелось пить.

Учитывая, с каким усердием надо мной работал неизвестный, я удивился, что вообще очнулся. И не в своей постели в крошечной квартирке на окраине Санкт-Петербурга, как того действительно ожидал. А в пропахшей хлоркой и горькими лекарствами больничной палате.

Именно в момент, когда, открыв глаза, я увидел сидящую подле койки матушку моего альтер эго, наконец, признал то, что понял, на самом деле, с первых минут пробуждения в этом мире, но так до конца не желал принять, попросту не мог поверить, в полной мере осмыслить свой изначальный вывод.

Тотошка, мы больше не в Канзасе.

Не знаю, как и почему. Но я не сплю, не при смерти и не галлюцинирую. Действительность казалась столь реальной и яркой по той простой причине, что таковой, собственно, и являлась.

В голове тут же, один за другим, стали возникать логичные вопросы, предположения и рассуждения, но не без труда я загнал подальше в дебри сознания лишние сейчас мысли. Все успеется. В моем нынешнем положении чрезмерная мозговая активность чревата.

Стараясь ни о чем не думать, не шевелиться и, разумеется, не разговаривать, я просто смотрел в белый потолок, под которым висело нечто, напоминающее старинный оберег из полыни и крапивы. Подобное я уже видел и дома.

Забавно, учитывая, что в квартире тех же Михайловых я заметил минимум одну икону.

Обеспокоенная мать семейства Михайловых рядом молча держала меня за руку. Лицо ее осунулось, под покрасневшими глазами залегли глубокие тени, губы были искусаны в кровь. Но даже в таком виде женщина больше походила на особу голубых кровей, чем современные короли, королевы и императоры моего мира вместе взятые.

За меня и вправду, без лукавства, переживали, искренне поддерживали, взирали с волнением и теплотой.

И оттого я чувствовал себя крайне неуютно. Понятия не имел, как на подобное отношение реагировать. Прогнать чужого человека, видящего во мне заблудшего, но все равно любимого сына? Или оставить все как есть, дабы не плевать «матушке» в душу?

Очень не хотелось признаваться в том, но было очень приятно в трудный период чувствовать чью-то непритворную заботу и поддержку.

Здешний я – большой счастливчик. Но, видимо, совсем этого не понимаю.