Заново рожденный

Мне вдруг стало очень зло и весело, в крови забурлил адреналин. Состроив насмешливую гримасу, я окинул аудиторию вызывающим взглядом и, точно лицедей на сцене, демонстративно-манерно, едва ли не до пола поклонился сокурсникам.

– Ты ради этого вышел?

– Просто подготавливаю товарищей к незабываемому зрелищу, господин профессор.

Постаравшись отрешиться от обидных смешков и комментариев, которые пресекать Колчин не торопился, я сосредоточился. Почти сразу, сказывалась активная практика, почувствовал прекрасно знакомое густое ладановое амбре.

По всему телу забегали легкие электрические разряды.

За осознанием запахов последовали цвета. Из груди зазмеились неправдоподобно яркие, серые отростки. Иногда из тела, ровно вода из переполненной ванной, вырывался клубящийся темный туман. Я словно был первоосновой самому себе.

– Ч… что?

Впервые за весь опрос преподаватель встал со стола и, изумленно округлив глаза, шагнул ко мне. Выдержка ему изменила.

По помещению разнесся всеобщий вздох изумления, после раздались невнятные ругательства и восхищенные восклицания, звуки отодвигаемых и падающих стульев.

Краем глаза я увидел, как студенты, кто с испугом, а кто с любопытством, вскакивают со своих мест, отходят подальше от меня или, наоборот, ближе к кафедре.

– Но это…

– Не может быть…

– Холуй?!

– Ущипните меня…

– Невозможно…

– Некромантия…

Что, уже невесело? Я видел обезображенные недоверием и какой-то детской обидой лица Львова и Вельяминовой, интерес Эльзы, неподвижно сидевшего за своей партой Драгунова и побледневшую от страха Дашу.

Забавно было бы, наверное, сейчас раскинуть руки в стороны и, запрокинув голову, захохотать по-злодейски.

Я ощущал легкую горечь на губах. Неизбывную тоску и отдаленное эхо нестерпимой, разрывающей на части боли. Я захрипел. Мир начал блекнуть, яркие только что цвета обращались в холодную сталь и грязный пепел. Лица сокурсников размывались.

– Что происходит?

– Профессор!

– Ты снимаешь?

Стало очень холодно. Но не так уютно, как на новый год зимой, а словно поздней дождливой осенью на продуваемом самыми ледяными и безжалостными ветрами кладбище.

– Михайлов, остановись!

Поздно. По аудитории разлилась гробовая тишина. В голове стало очень свободно и легко. Я потянулся к источнику.

– Стой!

Сила едва не уничтожила меня. Врезалась, как таран в хлипкие ворота. Из носа брызнула кровь. Едва сознания не лишившись, я упал на колени и вскрикнул было, но подавился собственным криком.