Маршрут №69. Автобус в никуда

Чёрт, когда же утро?

Двери с шипением раскрылись. Интересно, почему никто не выходит, а только входят?

Вошли. Один за другим. Босоногий чумазый мальчишка весь в грязных лохмотьях, держащий в руках маленького ягнёнка, который жалобно блеял и норовил вырваться. За ним – видимо, его отец, бородатый, в какой-то хламиде, подпоясанной кушаком. На ногах – старые лыковые лапти, от вида которых у меня на лоб поползли брови. Сразу уселись и животинка утихла.

Двери. Шипение. Толчок. Медленно тронулись.

Вот тут я уже растерялся до предела. Бросил взгляд в окно. Увидел удаляющуюся прочь золоту карету времён императрицы Анны Иоановны с её гербом на дверцах. Сзади на подмостках восседали два лакея в шитых серебром ливреях, впереди – кучер, стегающий восьмёрку лошадей в цуге. И над всем этим, в небе - ошеломляющий фейерверк с радужной иллюминацией, сверкающей, словно блёстки россыпей алмазов. Карета укатывала в сумрак, и с двух сторон её скакали кавалергарды в пышных камзолах.

Тут я вконец ошалел.

Хватит! Ну, положим, киоск «Союзпечать» и плакат Брежнева на фасаде комбината. Ну, ещё бюст Сталина, телега, семафор, крестьянки с лукошками - может, община какая. Но упряжка с каретой 1730-х годов – это уж слишком! И лапти к нашему автобусу имеют такое же отношение, как гипотенуза треугольника к утреннему омлету на завтрак. Что он добавил в кофе? – я взглянул на спящего друга. Утро не наступает, в салоне едва заметные тени, молчаливые люди из прежних эпох.

Автобус, чем дальше едет, тем глубже удаляется в исторические пласты времени. Вначале восьмидесятые года Олимпиады, затем тридцатые и крестьянки в сарафанах, только что – мужик в лаптях и промелькнувшая карета с гербом императрицы XVIII-го века. Что будет дальше?

Иван Грозный?

Или сразу Крещение Руси?

Так и до распятия Христа недалеко добраться!

Нужно пройти сквозь салон и обратиться к водителю, решил я.

А когда поднялся и бросил взгляд на друга, тут же похолодел от оцепенения.

…Моего приятеля… не было.

********

Исчез.

Растворился.

Пропал в пространстве, словно растаявший весенний лёд в журчащей полынье. Даже вмятина на обивке сиденья осталась.

Обомлевшим взглядом я посмотрел в окно. Где-то далеко, у края горизонта, начинал различаться едва заметный рассвет, и меня вдруг потянуло к нему всеми фибрами своего существования.