Феликс фон Шметтерлинг

А что есть?

Я вывернул карманы и разложил содержимое на столике возле дивана, смахнув с него листы бумаги и карандаши.

Так-так-так…

Ключи. Два штуки. Один плоский, второй с бородками. Не знаю, от чего. И без брелка.

Носовой платок. С вышивкой «ФШ». Ага, фэшн из май профешн.

Какой-то небольшой кристалл. Навряд ли драгоценный, бижутерия какая-то.

Ага! Деньги!

Вернее – деньга. Одна. Одна купюра.

Я задумчиво покрутил бумажку в руках. Большая. Невнятно-розового цвета. Раза в два шире, чем обычная российская банкнота.

Но при этом – она именно, что российская. Если верить тому, что на ней написано. А написан на ней двуглавый орел, нарисован, в смысле, а написано – именно написано – что это не что-то там, а государственный кредитный билет, выпущенный Имперским банком, номиналом в двадцать пять рублей.

Я перевернул «кредитный билет». Обратная сторона подтверждала, что номинал не изменился, как был четвертак, так и остался. А еще там был нарисован портрет какого-то неизвестного мне мужика в мундире и в виньетке, под императорской короной.

Мужик бодро смотрел на меня, растопырив характерные усы. Внизу, под виньеткой надпись – «Кречет». Вот так просто – название птицы и все, ни имени, ни фамилии, ни адреса.

Вопрос «Где я?» становится несколько пугающим…

Я встал с дивана, поморщившись от прострелившей голову боли, и шагнул к зашторенному окну, с целью разъяснить этот пугающий вопрос.

Ну, выглянул… И что?

Окно выглядывало на ночную улицу, освещенную фонарями, но пустую, как барабан. Впрочем, если судить по ширине улочки – популярностью она не пользовалась.

Напротив меня торчал дом, похожий на сталинку по внешнему виду. И больше никаких опознавательных признаков: то ли Москва, то ли Питер, то ли вообще Буэной-Айрес.

Я отвернулся от окна… И увидел себя в зеркале, огромном, во весь рост.

Вот честно слово – лучше бы не видел.

В зеркале отражался не я.

Там торчал какой-то малолетний хлыщ, лет восемнадцати, от силы. В клоунском оранжевом костюме, взъерошенными каштановыми волосами и ярко-синими глазами.

Рожа – до невозможности обаятельная, даже сильная небритость и опухлость не портят.

Я почесал затылок. Отражение тоже почесало.

До этого момента еще можно было подумать, что все это – какой-то сложный розыгрыш, мол, притащили, переодели… Но пластическая операция для розыгрыша – это немножко перебор.

- Ну и кто я? – спросил я у отражения.

То ожидаемо промолчало.

В висок опять прострелило болью, перед глазами снова замерцали черно-белые точки.