Волков. Гимназия №6

– А я, между прочим, волновалась!

Слова и даже голос вполне убедительно изображали беспокойство и даже испуг, но вот взгляд… взгляд с ними явно не вязался. Своенравная племянница дядьки Степана снова буквально ела меня глазами, еще пуще прежнего. На кухне снова становилось мучительно жарко – и дело было вовсе не в самоваре, хотя и он тоже добавлял свое. На мгновение мне захотелось удрать или хотя бы расстегнуть ворот кителя…

Вот еще! Буду я краснеть из-за какой-то девчонки – даже из-за самой хорошенькой. В моем возрасте – в смысле, настоящем, а не нынешнем биологическом – это как-то несолидно… И если уж ей так охота пялиться – в эту игру можно поиграть и вдвоем.

Я поднял голову и посмотрел Марье прямо в глаза. А потом с расстановкой прокатился взглядом по веснушкам на щеках, чуть вздернутому носику, белой шее, вороту сарафана и ниже – нагло и беззастенчиво.

Помогло, хоть и не сильно: Марья не то, чтобы засмущалась, но взгляд все-таки отвела, а через несколько мгновений кончики ее ушей принялись стремительно розоветь.

А когда румянец перебрался на щеки, я даже почувствовал что-то вроде стыда – будто обидел ребенка.

Впрочем, этот “ребенок” сам кого хочешь обидит.

– Волновалась она… – Ирина Федоровна явно почуяла проскочившую между нами с Марьей искорку. – Спать бы лучше шла, заноза! А то утром вставать ни свет ни заря.

– Ну, теперь раз Володя вернулся – на сердце спокойно. – Марья бросила на меня быстрый взгляд из-под ресниц. – Можно и спать. Вот сейчас чай допьем – и пойдем… пойду домой как раз.

– Какое – домой? – Ирина Федоровна уперлась руками в округлые бока. – Я тебе на диване постелю – нечего девке одной по темноте шастать!

– Так почему ж одной, тетенька? – промурлыкала Марья, невинно хлопая глазами. – Меня Володя проводит – мы с ним как раз соседи… Так ведь, Володя?

Я кивнул – на всякий случай молча, чтобы ненароком не вызвать у Ирины Федоровны вполне справедливого негодования. Ей и так, похоже, не слишком-то хотелось отпускать племянницу с едва знакомым молодым парнем.

Но то ли форма и фуражка гимназиста внушали какое-то особое почтение, то ли дядька Степан в мое отсутствие успел изрядно приукрасить мои добродетели – возражений так и не последовало.

И уже через четверть часа мы одевались в прихожей. Я в пожеванный Упырем китель, а Марья – в темно-зеленую шаль из шерсти. Чуть выцветшую, потертую по краям и явно не из дорогих, зато теплую и такую большую, что она вполне заменяла куртку.