Наследник фортуны

В общий шум вплелись звуки, похожие на те, кои получаются во время отбивания мяса молоточком.

В людях будто бы пробудилась звериная жестокость. Однако стоит заметить, что во время драки никто не использовал колюще-режущие предметы, магию и огнестрел. Похоже, в подобных заведениях был какой-то свой «этикет». И если я всё правильно понимаю, то за учинённый разгром придётся платить тем, кто не сможет на своих двоих выйти на улицу. А Кондратьев, кажется, был близок к потере сознания. Купец сжимал его шею громадными ручищами, скалил зубы и рычал, как дикий зверь.

А мой знакомец уже стал закатывать глаза. Наверное, кто-то скажет — двое дерутся, а третий стоит в сторонке, но не в подобной драке.

Метнувшись к валяющейся на полу парочке, я схватил купца за бороду и резко дёрнул её вверх. Он трубно взревел, рефлекторно отпустил шею Кондратьева и попытался вцепиться в мои руки, но я резко отпустил его бороду и ударил ногой по перекорёженной гневом багровой физиономии. Купец клацнул зубами и перекатился на спину. Отлично! Боров слегка дезориентирован!

Я схватил за грудки хрипящего и кашляющего Рыжика, поставил его на ноги и потащил к окну, а не двери, поскольку она была дальше и путь к ней грозил нам новыми проблемами.

А так — я без проблем залез на высокий подоконник, открыл рассохшуюся оконную раму и выбрался на тротуар. Потом протянул руку слегка пришедшему в себя Кондратьеву и помог ему покинуть заведение.

Рыжик что-то нечленораздельно просипел и без сил повалился на мокрый тротуар. Хорошо хоть дождь уже прекратился.

Правда, небо оставалось все таким же мрачным. Улицу же покрывали холодно блестящие лужи, сломанные веточки и безжалостно сорванные с деревьев листья. А с крыш падали мириады звонких капель, вторя судорожному дыханию Кондратьева. Его грудь часто-часто вздымалась, изо рта летел надсадный кашель, а рука непроизвольно потирала покрасневшую шею. Сюртук парня лишился половины пуговиц, а рукав наполовину оторвался в районе плеча.

Внезапно Рыжик расхохотался каркающим смехом, полыхнул глазами и экзальтированно выдал на фоне шума драки, продолжающейся в трактире:

— Вот! Вот, Никита! Вот она жизнь! Чувствуешь её! Она бьётся в кончиках пальцев, горит в груди! Кха… кха… — откашлявшись, он отчеканил, точно гвозди забивал: — И пусть она порой колотит нас и душит, и может в морду сгоряча, но ты терпи и не сдавайся.

Наступит свет и будет… будет… Демоны, рифма не идёт.

— Пошли, Пушкин. Или Казанова? — ехидно проронил я и помог ему подняться на ноги.