Дядя самых честных правил

Жгуты эфира оплетали тело зверя плотным коконом. Что-то с этим крокодилом делали, причём колдовством Таланта. Я считал остаточные эманации и хмыкнул — знакомый рисунок. Точно такой же, как был на чёрном волке. Похоже, любитель опытов над животными обосновался где-то неподалёку.

— Спасибо, барин! — Седой орк подошёл ближе и поклонился в пояс. — Выручили. Такую пакость убили! Век будем молиться за вас.

— Староста? — уточнил я у него.

— Да, барин, уже десять годков.

— Скорняк на ваших выселках есть?

— Как не быть, есть.

Вон, Фрол у нас может.

Староста махнул рукой, и к нам подбежал одноглазый орк.

— Снять кожу с крокодила сможешь?

— Ну, — Фрол почесал в затылке, — попробую. Только не серчайте, барин, ни разу с такой зверюгой не работал, могу испортить.

— Сможешь снять — хорошо, заплачу рубль.

Фрол часто закивал, а я сунул руку в карман.

— Барин, вы ему деньги не давайте сейчас, — шепнул мне староста. — Пропьёт сразу и дело испортит. Вот как сделает, тогда и дайте.

Я хмыкнул и кивнул.

— Делай, Фрол.

Потом в Злобино принесёшь.

— Барин, — староста поклонился, — разрешите череп крукодилы взять.

— Берите, — я махнул рукой, — только проследи, чтобы кожу нормально сняли.

Садясь в дрожки, я думал о двух вещах. Во-первых, надо найти любителя «зверушек» и надавать по шее. Чего это он на моей территории свой зоопарк выгуливает? А во-вторых, поспорил сам с собой, сможет ли Фрол снять кожу с крокодила. У деланных магов есть такая традиция — заводить себе книги для записи Печатей и Знаков.

Каждый старается особенную обложку найти: из серебра, из костяных пластин, с драгоценными камнями. А я себе из крокодиловой кожи сделаю, ни у кого такой нет!

***

До усадьбы мы добрались почти к закату. Ничего себе денёк выдался, насыщенный. Обед, конечно, я пропустил, но ещё со студенчества осталась привычка есть два раза в день. Ничего, сейчас за ужином компенсирую.

У крыльца стояли чужие дрожки. Это кто вдруг приехал? Кто-то из соседей? Ко мне или к дяде? Разберёмся.

— Костенька!

Прямо на пороге ко мне подбежала Настасья Филипповна с красными от слёз глазами.

— Костенька! Василий Фёдорович совсем плох! Мучается, кричит, тебя зовёт.

— Иду, уже иду.

Быстрым шагом я направился в правое крыло усадьбы. В воздухе витали запахи ладана, лекарств и тлена. Ёшки-матрёшки, что с ним случилось?

— Не знала, какой ты дорогой поедешь, — ключница семенила рядом, — не стала посылать. За отцом Андреем отправила, приехал он, причастил, исповедь принял.