Наследник

Да и так ли это важно? За год новой жизни он продвинулся дальше (или глубже), чем за добрый десяток лет старой. И еще продвинется. Чего бы ему это ни стоило!..

Служка, закончивший свои хозяйственные дела и уже собирающийся уходить, поглядел на замершего перед святыми ликами царевича, и почтительно перекрестился. А Дмитрий… Легким усилием воли изменив ритм пульсации средоточия, он стал давить волей, заставляя его пылать — и почти сразу проявился тусклый рисунок нервной системы и полупрозрачные тени основных сосудов.

Чем больше ярилось средоточие, тем сильнее наливались светом энергетические линии тела, отчетливее проявлялось разветвленное древо нервной системы и обретали четкость полупрозрачные тени основных сосудов, сплетаясь воедино в невероятно красивый, и вместе с тем сложный и запутанный Узор. И тем быстрее прежнее ласковое тепло становилось солнечным зноем. Пока терпимым, но это только пока.

«Еще на полчаса меня точно хватит».

С каждым ударом сердца, с каждым ровным вздохом, с каждым мгновением — он все глубже и глубже погружался в удивительный, затягивающий неукротимым водоворотом новый мир…

***

Неторопливо доев свой утренний кусок пирога с вязигой, и запив его сочный рыбный вкус горячим взваром иван-чая, верховая челядинка Авдотья[13] привычно глянула на небольшое окошко, еще недавно плотно прикрытое оббитой войлоком ставней.

Потянулась сытой кошкой, подхватила и приладила на место головной плат, после чего ненадолго замерла, наслаждаясь последними мгновениями безделья. А еще, ей в последнее время очень нравилась тишина…

Тук-тук!

К двери ее личной горенки кто-то негромко приложился костяшками пальцев, и почти одновременно с этим она бросила последний взгляд на окошко: еще недавно темная, слюда на знакомом до последнего изгиба и заусенца переплете из свинцовых полосок посерела и налилась полупрозрачным светом, знаменуя скорый восход солнышка. Значит, пришла пора и ей приниматься за привычные дела. Под ноги ложились полутемные переходы Теремного дворца, раскрашенные тенями от колеблющихся под сквозняком огней факелов и редких масляных светильников, часть постельничьих сторожей приветственно ей улыбалась и подмигивала, провожая статную девятнадцалетнюю служанку долгими взглядами… Как и большая часть попадающихся ей на встречу челядинок.

Вот только их взоры были ой как далеки от дружелюбных.

— Доброго здоровьичка, Евдокия Фоминишна!

На губах улыбка, а в глазах скрытый яд и зависть.

— И тебе доброго, Лукерья.