Бастард Ивана Грозного - 1

Он снова взялся за палочку, а Санька, ругая себя, что так и не помылся в реке, отполз назад. Слова старшего казака одновременно встревожили его, но и разбудили новые мысли. Он уже понял, что раз казаки бандитствуют по верхам Дона, это век пятнадцатый или шестнадцатый. Позже они доставали только крымского хана, да османских купцов трясли.

Шестнадцатый век – это на Руси период «собирания земель Русских». От этого собирания и бежали люди, кто на Дон, кто в Литву, кто в Сибирь.

«Вот так-так», - подумал Санька.

– «Рыба сама к рыбаку в руки приплыла».

- Взяли кого-то… Баба и мужик в чёлне… - Отметил молодой, чуть привставая и вглядываясь в реку.

- Тебе дело какое? Лежи и слушай степь, бусурманин, бо вдарю.

Старший показал молодому кулак с ножом и тот приник левым ухом к небольшому камню.

Санёк обполз дозор стороной и увидел лагерь разбойников. То была совершенно разноцветная банда: в пёстрых, вероятно турецких, халатах, рубахах, перевязанных широкими поясами, шароварах, чалмах и сапогах с загнутыми носами.

Санька увидел, как на берег вылезли казаки, а следом за ними Мокша и Лёкса. Казаки родителей не трогали и не понукали. О чем разговаривали, слышно не было.

Если бы сам Санька был кузнецом, то не задумываясь пошёл бы в Крым и дальше к Султану. Ни на Дону, ни в Крыму тоже железа нет. А в Константинополе кузнецы в почёте. Если свободные. А раб, он везде раб.

Что там с османами в эти века Санька не помнил, но, как ему рассказывал один умный мужик, которого он таскал по лесному хозяйству, османы не особо то зверствовали с христианами у себя в «Османии».

И янычар набирали не из семей мусульман, а из семей иноверцев. Налог, говорят, был особый, детьми. С иноверцев брали мальчика на воспитание и обучение. И некоторые из них дослуживались даже до визирей. Но, рабство, есть рабство. Лучше в лесу со зверями жить, чем у султана янычаром быть.

* * *

- Может они не обидят? - Спросила мужа Лёкса.

Мокша развернул богатырские плечи и вздохнул.

- Сам как-то думал к османам податься.

Купцы сказывают там добрые кузнецы. А тут и ковать то нечего. Всё старьё перековываю токма.

Лёкса прижала руки к груди.

- Боюсь я, Мокша. Продадут нас.

Кузнец прижал жену к себе. Так они стояли некоторое время, чуть покачиваясь и тихо подвывая какую-то только им знакомую мелодию, слегка похожую на: «Ой ты степь широкая…» Когда дыхание заканчивалось у Мокши, тянула Лёкса, и наоборот.

- Ладно, - вдруг сказал Мокша. – Вечерять надо и спать.