Лес на Той Стороне

Глухарь пытался прямо на себе отстирать с подола рубахи пятна непонятного, но подозрительного происхождения, Жилята осторожно ощупывал подбитый глаз, явно не зная, кому обязан этой красотой.

— Я просыпаюсь, смотрю: девка! — делился Шумила, пытаясь размять ладонями лицо, похожее на давно не стираный мешок. — И знаешь, ничего не помню. Думаю, первое: где я? Потом: кто я? У нее спрашиваю: ты кто? А она: ах ты, сволочь, не помнишь, кто я, после всего, что вчера было! Ну, думаю, слава Яриле: значит, что-то все-таки было!

Зимобор умылся, глотнул воды, даже велел облить голову, пытаясь прийти в себя.

Хорошо погулять даже княжеской дружине удавалось очень редко, поскольку последние два года выдались неурожайными. Утираясь рукавами рубахи, Зимобор вдруг увидел перед собой Годилу — отрока из отцовских.

— Княжич! — Вид у Годилы был какой-то серый и сумрачный, совсем не подходящий этому солнечному, теплому, голубому и зеленому утру месяца ладича[3]. — Я к вам…

— Ты откуда? — Зимобор удивленно нахмурился, только сейчас сообразив, что Годиле тут быть вовсе не полагается.

— Так из Смолянска! День и ночь плыли без оглядки. Ветра не было — гребли, только сменялись, так на дне в ладье и прикорнули чуть-чуть, и то сон не идет. Князь Велебор-то… вчера в ночь…

— Что?

— Так… помер.

— Как?

Зимобор хмурился и безотчетно расчесывал пятерней густые растрепанные кудри, пытаясь отодвинуть их со лба, но они опять падали на глаза. То, что он услышал, не укладывалось в голове, было слишком неожиданно, слишком страшно и потому недостоверно.

— С вечера вроде ничего был… как всегда, — докладывал Годила, сам смущенный вестью, которую принес, и отводил глаза. — А утром пришли будить — не просыпается. Волхвы говорят, хорошая смерть, легкая. И княгиня тоже…

— Что — княгиня тоже? — У Зимобора мелькнула дикая мысль, что княгиня Дубравка умерла заодно с мужем.

— Тоже так говорит. Добрая смерть.

Князю давно нездоровилось: уже несколько лет у него болело в груди, было трудно дышать, из-за чего он почти не покидал Смолянска, и за две последние зимы  заметно ослабел.

Но весной, когда самое тяжелое время наконец осталось позади, все воспрянули духом, и сам князь надеялся, что теперь снова окрепнет. Он ведь еще не стар — ему было едва за пятьдесят. И вдруг…

Вокруг  уже собрался народ: отроки и местные переглядывались, шепотом передавали друг другу новость, слышались недоверчивые и горестные восклицания.