Само совершенство

— Не изобидит небось, — и откуда только взялась уверенность в собственных силах?

Может, коротенькое путешествие по завоеванному зимой поместью оказало такое чудное воздействие? Однако лезть на рожон желания не было, а потому мы поднялись обратно в свое убежище, снова растопили печь, и уничтожили часть съестных припасов, выданных нам на дядюшкиной поварне.

После меня потянуло на мародерство — в одной из соседних комнаток обнаружился шкаф с книгами, откуда я утянула альбом по архитектуре. Делать было решительно нечего, где искать семейное сокровище, я не понимала, а потому бездумно переворачивала страницы, водила пальцами по рисункам и слушала рассуждения своей спутницы о падении нравов и нестойкой мужеской натуре.

— Прежде, бабка сказывала, девок так-то не огуливали. А уж ежели согрешил — изволь к барину в ножки, да после к попу, грех покрывать. Коли повенчались, так оно и хорошо. А нынче у нас в Масловке девица одна с парнем сговорилась вроде, летом они все хороводились, а к осени глядь — он уж к другой клинья подбивает.

Фроська, стало быть, с пузом, кавалер ейный — с новой зазнобою. Благодать. Слава Господу, батюшка Алексей Матвеич распорядились: Фроську за кузнеца вдового замуж отдать, Ваську выдрать, да после и в солдаты. Так это наш барин — чистый ангел. А ежели другой кто, тогда бы…

Акулька замолкла и прислушалась. Снизу доносилось явственное шебуршание. Мы замерли, как два суслика. Ясно было, что визита французских «мизераблей» избежать не удалось. Шум становился все отчетливей, и вдруг взорвался грохотом, разбавленным невнятными басовитыми проклятиями.

Тут уж мы не утерпели: вмиг скатились по лестнице, как раз к финалу разгрома.

У нижней ступеньки валялась головка Психеи, а фигура ее, расколотая на части большие и маленькие, усыпала все вокруг. Основание статуи оказалось с секретом — здоровый брюнет в замызганном синем мундире выворотил его из паркета, и как раз доставал из тайника увесистую шкатулку.

— Наконец-то тебе выпала удача, Жиль, — поздравлял он сам себя на чистейшем французском.

— Вот уберемся прочь из этой проклятой страны, а там, глядишь, и заживем, как господа.

— Фармазон, — прошипела Акулька.

— Шерамыжник, — поправила я.

— Словом, шпынь ненадобный, — припечатала моя верная горничная.

На наши голоса француз обернулся и расцвел неожиданной улыбкой.

— Мое почтение, дамы, — галантно провозгласил он.

При этом нахала ни капли не смущало то, что, возможно, он спер именно наше имущество.