Ландскнехты

- Я готов учить тех, кто приходит за наукой, но не собираюсь ходить за убогими, как нищий коробейник. Кристина, чернокнижник, еще несколько - их я наставляю. Остальным нужен не фехтмейстер, а палка профоса.

- И еще... - не стал спорить Йожин. - Каталонца больше нет.

Мартин вздохнул, плечи его опустились и даже усы, казалось, обвисли, потеряв идеальную остроту и удальство.

- Париж? - глухо спросил он. - Торкья?

- Да.

- Проклятый город, воистину проклятый Богом и людьми, - еще глуше пробормотал Мартин.

- Мы не знаем, что там случилось, - сказал Йожин.

- А что знать? Я говорил Фаусти, не суйся в катакомбы. Но он не послушал… Сколько теперь?

- С тобой - тринадцать.

- Значит, двенадцать, - еще печальнее отозвался седой мастер, покачивая искалеченной рукой, скрюченной, как птичья лапа. Сшить разорванные когтями нахцерера сухожилия так и не вышло, поэтому левой рукой Мартин не мог даже удержать ложку. - Я не в счет.

- Ты не прав, - сказал Йожин и умолк, не представляя, что еще сказать.

- Приду к закату, - отозвался Мартин, отступая на шаг, показав, что говорить больше не о чем.

*****

Говаривали, что во время оно, Отец Лукас именовался Антонио Флоресом и был ветераном Фландрии, а также многих битв с турками. Утомившись от Старого Света, Антонио решил попытать удачи в заморских землях испанской короны и отправился на Острова Пряностей[12], где встретился все с теми же голландцами, к которым добавились китайцы.

И как-то раз вышло так, что Флорес оказался один-одинешенек на берегу некой реки, через которую вознамерились переправиться на лодках мятежники, в гордыне своей позабывшие о том, что не все случается так, как хочется. У Антонио имелись при себе две аркебузы, бочонок пороха, четыре сотни пуль, бутылка уксуса для охлаждения стволов и еще одна, в которой был, скажем так, не уксус. И Библия, разумеется. К вещественному добру прибавлялась молитва и ярость к врагу, как пристало каждому испанцу.

Все это в дальнейшем пригодилось, даже Библия, из которой Антонио безжалостно драл листы для пыжей, рассудив, что сие, разумеется, святотатство, однако Господу наверняка более угодна смерть язычников и еретиков, нежели сохранность засаленного и грязного тома. Ибо, как учил премудрейший герцог Альба, нет ничего более беспомощного и жалкого, нежели добрый католик, оставшийся в окружении врагов веры без аркебузы, с одной лишь Библией.